Он возвращался домой, и опять начиналась давнишняя игра. Петеру было уже двадцать лет, но эта игра никогда ему не приедалась. Углы подушек отбрасывали на дверь страшные высокие тени. И вот одна из них, толстая, становилась мачтой, другая — канат — слабо покачивалась, а прочие капризно закручивались, пенились, взлетали и опадали, как настоящая большая вода. И тогда Петер бросался головою в подушки. Он до ушей натягивал одеяло и воображал свой дом огромным пароходом, который швыряют как хотят разбушевавшиеся волны. Снаружи завывал ветер.
Потом он открывал глаза, и мимо него темной молнией пролетала тень подушечки думки. Петер, привскочив, садился на кровати:
— Чайка…
Он зажигал свечу и вытаскивал свою книгу.
Книга, которую он читал, называлась «Робинзон Крузо».
Мать Петера мало-помалу старилась. Ее тонкая белая кожа потрескалась. Глаза стали красными от пара и постоянно слезились.
— До каких пор ты будешь бездельничать? — кричала она Петеру, подавленно горбившемуся за столом. — Ступай же работать наконец!
Достал Петер свой плотницкий инструмент и нанялся в мастерскую.
Однако неделю спустя он уже опять валялся дома без дела.
— Не могу… Душа не принимает…
Мать всплескивала руками:
— Что из тебя выйдет, несчастный? Что из тебя выйдет?!
Петер, съежившись и понурив голову, ушел из дому. Ему хотелось идти к морю. Он чувствовал: надо только решиться, сердце само укажет путь, он найдет, найдет море. Но он был голоден, бледен и совершенно раздавлен, когда же думал о матери, которая, склонясь над парующим огромным корытом, льет в него тяжелые крупные слезы и, стеная, клянет жизнь беззубым ртом, то грудь ему пронзала острая боль. Петер остановился на берегу Дуная. Перед ним была маленькая пристань. Он долго смотрел на крохотные паровички-катера, на матросов в синих комбинезонах, на всю эту сонную, неспешную жизнь на реке. Так бродил он вокруг и глазел целую неделю. И наконец однажды вечером с убитым видом сказал матери:
— Я поступил на катер… юнгой… буду ставить и убирать сходни.
Соседи, ухмыляясь, насмешничали:
— Что, моряком заделался, Петер?
Петер на насмешки не отвечал, только закусывал губу и думал о море.
— Море… — шептал он про себя, знобко, безнадежно, неслышно.
Он хотел сказать:
— Жизнь…
С этих пор Петер почти и не думал о море. Его руки окрепли, он даже немного раздобрел, из него вышел вполне надежный, работящий матрос, умело орудовавший при швартовке местного катерка. Иногда он еще заглядывался на перламутровые волны реки. А потом забыл обо всем. Мясистое лицо обросло рыжей бородой, и самым большим счастьем для Петера было теперь добраться поскорей до корчмы и за милую душу напиться до положения риз. Со временем Петера назначили рулевым. Однако жизнь его осталась столь же однообразной, как и была. Он гонял катерок от одного берега к другому, во весь голос вопил в медный рупор:
— Право руля… лево руля… Полный вперед.
Мелькали годы. После весны наступало лето, затем осень. Осенью Дунай холодный, туманный. Краски серые, зябкие. А в иные октябрьские вечера все кажется словно усталым — свинцовым. Но жизнь на катере тогда идет веселей. Приветно поет огонь в печурке, люди спешат поскорей перебраться на другой берег, а река ширится, берега исчезают в тумане, кругом только вода. И катер-паровичок вырастает. Он тоже грезит о море. Со свистом летят на берег швартовы, катер храбро вступает в бой с волнами, ветром, туманом и, громко трубя, месит глубокие воды. Жалкое суденышко дает ощутить человеку сладкий ужас опасности.
В один из таких последних вечеров ноября Петер стоял у штурвала. Волны швыряли катер. Холодный ветер задувал в лицо. Этот ветер прилетел издалека и, быть может, принес ему грустный прощальный привет от далеких морей. Устало стоял Петер у руля, низко понурив голову. Он опять ощутил море. Река нетерпеливо и гулко под ним волновалась. Вспыхивали судовые огни. Резко, оглушительно завопил корабельный гудок, словно суденышко опьянело от воды и тумана. В этот вечер Петера опять потянуло отдаться мечтам. Однако голова его сразу отяжелела от воспоминаний. На толстом лице тускло светились глаза. Он кашлянул, вздохнул, но вздох тут же и замер, перейдя в странный, словно бы жалобный зевок.
— Черт бы побрал эту дрянную погоду!
Заморосил серый осенний дождь. Он совершенно размыл берега и реку, все краски окончательно поблекли в грязной слякотной мороси. Погас и дремавший на носу суденышка фонарь. Опустился туман. Хриплый пропитой голос заорал грубо:
— Пристань Табан!
Пирошке четыре года. Пирошка сидит за столом в бабушкиной столовой. Ее белокурая головка выглядывает между ваз с цветами и тортов с белым и темным кремом, и кажется, будто она из фарфора и сахара. Любопытством горят умные голубые глаза. Когда она опускает их, то становится похожа на неулыбчивую чинную куклу с закрывающимися глазами.
