— Сочувствую, друг мой, сочувствую… Еще бы, так оплошать… Но теперь я могу вам открыться… Вы знаете, кто сидит перед вами?.. Понятно, не знаете… откуда вам знать… Крупный чиновник… его превосходительство… господин советник Пава… Да вы не пугайтесь… Можете постоять еще здесь, у стола… Что вы, не человек… Дайте-ка прикурить… Благодарю… Вот, провел целый день в вашем городе… Приехал навестить его превосходительство господина губернатора, да жаль не застал… Он тоже, конечно, будет сожалеть… Хотите сигару, мой друг?.. Угощу из своих… Настоящая гавана… Не дорогая… Каких-нибудь семьдесят филлеров… Спрячьте, выкурите дома… М-да… Городок ваш довольно мил… Отсталость, правда, необразованность, бедность… И кругом непорядки… на речке непорядок… на лугу непорядок… Но ничего, придет время… Здесь, в провинции, все идет с таким скрипом… Да что говорить… порой и у нас… наверху… в Будапеште… Во всяком случае неплохо бы губернатору взяться за дело как следует… губернатор… Пишта… Мы с ним приятели… Я и со статс-секретарем на ты… А на днях останавливает меня в коридоре министр… Я ему: что прикажешь, мой дорогой?.. Я с ним тоже на ты… Да со всеми… Эх, время летит… Как подумаю, что лет двадцать назад… Как по-вашему, сколько мне?.. Сорок?.. Выше, мой друг, берите… Сорок пять?.. Еще выше… Пятьдесят три… Хотя никто не дает мне… Оно и понятно, хорошая жизнь… отличный стол… гигиена… Другие вон мрут как мухи… Тоже понятно… Не умеют по-человечески жить… как я… Впрочем, не каждому это по карману… Ведь как народ-то живет!.. В каких-то дырах… Я из газет знаю… Кругом нищета… Сколько здесь стоит квартира в пять комнат?.. Не дорого… У меня тоже только пять комнат… но вдвое дороже… Комнаты, правда, просторные… высокие… каждая с это кафе… Удобное, в общем, жилище… Персидские ковры… картины на стенах… рояль… паровое отопление… все, что нужно… Что бы ни говорили, а трудолюбие вознаграждается… Не хватает тому, кто не трудится… Ведь что наблюдаем мы в современном обществе?.. Всюду бездельники… дармоеды… модернисты так называемые… с их вечным нытьем… А я всегда получал повышения досрочно… потому что лени не знал… От зари до зари… только труд… хлопоты… заботы… Усердие… благонадежность… выдержка… талант… европейская образованность… Вы на каких языках говорите, мой друг?.. Sprechen Sie deutsch?.. Parlez-vous français?.. English spoken?.. Мне безразлично… Не сочтите за хвастовство… Я, в сущности, человек скромный… и добрый… душа-человек… строгий, но добрый… настоящий венгр… От подчиненных требую только почтения… И частенько до них снисхожу… Вот как до вас, например… Вы человек простой, бедный, я бы сказал, достойный всяческого сочувствия провинциальный официант… Не беда…
Он выпил еще шампанского, глянул в кромешную темноту летней ночи и, пожевав мокрый ус, с вожделением прохрипел:
— Его превосходительство… побеседовали… Его превосходительство…
Слегка пошатываясь, но все же стараясь не терять равновесия и подобающего чину достоинства, он направился к выходу. Официант сложился чуть ли не вдвое. Он кланялся настоящему господину. Как-никак на чай пожаловал целых пять крон.
— Не беда… — еще раз повторил советник.
И побрел в гостиницу, где его ожидал номер из двух комнат с балконами и видом на городской парк. На его козью бородку упал лунный свет. Он глянул вверх, но тут же отвернулся от луны, которую решительно не одобрял, и обратил свой взор на уличные фонари. Они — как заметил советник — не горели.
В номере он сел. Мерзавец швейцар опять поклонился ему недостаточно почтительно. Он решил завтра же ехать в Будапешт. В самом деле, здесь ему делать нечего.
Чуть позже советнику вспомнилось, что он не все рассказал официанту. Ну да ладно, утром за кофе доскажет.
Побледневший, осунувшийся и грустный, он сидел при свете свечи, поддерживая руками голову, будто она болела, и — подобно библейскому прокаженному, что, сидя в навозной куче, скреб свои язвы острыми черепками, — бередил, бедолага, саднящие раны души. Глаза его были широко раскрыты. Из них выглядывал жуткий призрак — трусливый, болтливый, немощный, потерявший надежду и веру, усталый, сопливый призрак, что страшнее смерти и помешательства: старость.
Войдя в кафе, Агоштон с удивлением обнаружил, что за его столиком кто-то сидит. Да и как было не удивиться: ведь на подставке для спичек стояла картонная карточка со строгой надписью «Занято» и за долгие годы еще ни разу не случилось, чтобы в послеобеденные часы за его столик кто-нибудь сел. Кофе он всегда пил не спеша, в одиночестве.
— Простите, — сказал он, усаживаясь.
— Простите, — ответил незнакомец, но даже не пошевелился.
Оба уткнулись в газеты и, делая вид, что читают, стали подглядывать друг за другом. Незнакомец был неопределенного возраста и неопределенной наружности, с неопределенным выражением лица, и никакое другое слово, кроме как «некий», к этому господину не подходило. Вероятно, актеры, когда им нужно сыграть «некоего господина», выбирают себе именно такую внешность.
