Выбравшись на улицу, Агоштон снял шляпу и подставил разгоряченную голову под струи прохладного ветерка. Теперь можно было спокойно все обдумать. Как могло случиться такое? Впрочем, что, собственно, случилось? Считая себя человеком сухим, нелюдимым и слишком замкнутым, он понимал, что жить вне общества невозможно и что узнать людей поближе бывает невредно — потому и заговорил с этим господином. Словом, вся история выеденного яйца не стоит. И говорить о разрыве просто смешно. В конце концов, случайное знакомство — это ведь еще не дружба. Нужно стряхнуть его, как клеща. Только не так, как пытался он раньше. Ненависть — это не метод. Зря он себя взвинчивает, ведь что бы он против незнакомца ни замыслил, назавтра же стократ во всем раскается. В этом и есть его ошибка. Нет, лучшее средство тут — безразличие, благодушно-снисходительное, холодное безразличие. Раскланялись и разошлись каждый в свою сторону.
Однажды в парикмахерской, раскрыв бумажник, он случайно обнаружил в нем почтовую квитанцию на письмо. Нужно вернуть ее, непременно. Ведь заказными письмами посылают важные документы, а то и деньги. Еще подумает, что он ее утаил.
И Агоштон стал прогуливаться мимо кафе, заглядывая в окно, за которым сидел незнакомец. Прошел раз, другой, третий. Однако порога не переступил. Пошел на хитрость: вызвал незнакомца через официанта на террасу.
— Возьмите, — сказал он, протягивая квитанцию.
— Мы завтра увидимся? — как ни в чем не бывало спросил тот.
— Не думаю, — сказал Агоштон, — нет, не увидимся, ни в коем случае. — И грубо отвернулся от него.
Он ходил по улицам, вскинув голову с надменностью укротителя, пытался заняться делами. Но на следующий день после обеда почувствовал беспокойство. В это время он обычно отправлялся пить кофе. Он то и дело посматривал на часы. Потом лег на диван и попытался заснуть, но не смог. Сердце лихорадочно колотилось, в груди ныло. Его мучили угрызения совести, не давая забыть о долге, главном и единственном в его жизни. Агоштон на цыпочках спустился по лестнице. Нахлобучив шляпу на глаза, виновато, будто отправившийся на свидание школяр, прокрался он вдоль домов и юркнул в кафе.
— Я рад, что вы все же пришли, — встретил его незнакомец. — Давно хочу с вами поговорить. С тех самых пор как заметил, что вы демонстративно избегаете наш столик. Вынужден думать, что это из-за меня. К чему скрывать, ведь я вам, в сущности, никто.
— Но позвольте…
— Да, да, никто. Ровно какая-нибудь ненужная рухлядь или бродячий пес. Правда, вот уже три месяца мы пьем кофе за одним столиком. Но разве в наше время это что-нибудь значит?!
— Но позвольте…
— Я, сударь, всего лишь скромный служащий, но и у меня есть самолюбие. Поэтому — удаляюсь. Мне кажется, я вам в тягость. Не буду тебе мешать, — он вспыхнул, сообразив, что оговорился, — прошу прощения, я хотел сказать: вам мешать.
Оба застыли в смятении. Наконец Агоштон, полагая, что из них двоих он все же старше, примирительно протянул руку:
— Будем на ты.
Вечером, уже в постели, он задыхался от ярости, вспоминая о своем поступке. За эту уступчивость хотелось в кровь расцарапать себе лицо. От стыда он зарылся в подушки. Еще чего не хватало — увязнуть вконец в этой тине. Он желал неизвестному смерти. Да, это единственное, на что оставалось надеяться. Но где там, здоровье у него железное, а самоубийство он отвергает в принципе. Застрелить его? Столкнуть ночью в реку? Тихонько подсыпать в кофе сулемы? Не все ли равно. Он заслуживает пощады не более, чем крыса или таракан.
От ненависти Агоштон побелел, у него перехватило дыхание. Закрыв глаза, он в подробностях, с наслаждением рисовал себе смерть незнакомца. А вечером они столкнулись у трамвайной остановки. Незнакомец, не смея протянуть руку, робко поприветствовал его и поспешил удалиться. Но Агоштон бросился за ним, тайком проводил его до дому и у парадного окликнул. Там под разными предлогами он продержал его около часа.
Долго еще не могли они перейти на ты. Ведь это обращение все равно что признание в любви. В принципе, все уже ясно и вопрос только в том, кто первым подставит губы для поцелуя. Такая именно целомудренная стыдливость сковывала и их. Они боялись панибратства, считали наивным ребячеством ежеминутно «тыкать» или говорить что-нибудь вроде «будь любезен». Избегали этого.
Агоштону приходилось теперь ходить в кафе хотя бы для того, чтобы как-то рассеять двусмысленность их отношений. Наконец признание состоялось и они, уже не таясь, с жаром влюбленных, слившихся в пылких объятиях, говорили друг другу «ты». В их дружбе открылась новая эпоха. Под утро можно было частенько видеть их вместе — они по многу раз провожали друг друга домой. Уже и незнакомцу опротивело это. Они ненавидели друг друга, свои разговоры, но все же, совсем как старые, желчные и брюзгливые супруги, не могли расстаться.
