Этот незнакомец, так по-свойски расположившийся за его столиком, все больше раздражал Агоштона. В порыве возмущения он хотел было попросить официанта избавить его от соседа. Но понял, что это будет бестактно. Ведь тот, бедный, и так бы ушел, наверное, если бы он, Агоштон, невольно не выступил в роли хозяина.
Словом, ему ничего другого не оставалось, как состроить любезную мину; он даже попытался улыбнуться. Потом подумал: может, уйти ему? Но уйти не попрощавшись он не мог, это выглядело бы слишком демонстративным. А скандалов он избегал. Раскланиваться же с незнакомцем, как того требовала ситуация, ему не хотелось.
Тем временем кофе остыл, сгустились сумерки, над столиками кое-где зажглись лампы. Делать было нечего. Он расплатился, снял с вешалки пальто и для проформы решил все же коротко попрощаться.
— Мое почтение, — проговорил он с удивительным самообладанием; слова его прозвучали вполне дружелюбно.
— Был очень рад, — любезно ответил господин, оставаясь сидеть за столом. — Честь имею, — он слегка поклонился, в ответ Агоштон, уже в дверях, приподнял шляпу.
На следующий день он пришел в кафе, как обычно, в половине третьего. Столик был свободен. Обложившись газетами, он уже принялся за чтение, когда снова появился незнакомый господин и, сдержанно улыбаясь, осведомился:
— Вы позволите?
— Прошу вас…
— Может быть, помешал вам?
— Ну что вы.
— А то я мог бы…
— Присаживайтесь, — стиснув зубы, проговорил Агоштон.
На той неделе незнакомец появлялся в кафе регулярно, пропустив разве что один-два дня. Он оказался довольно воспитанным человеком. За столиком держался гостем. Иногда им приходилось обмениваться рукопожатием или несколькими словами. А однажды, когда у Агоштона заболела голова, незнакомец предложил ему аспирин и тот не заставил себя долго упрашивать. После этого они общались уже более непринужденно; господин, показывая на часы, порой упрекал его за опоздание и всегда много говорил. Высказывания его, под стать возрасту, одежде, лицу, были довольно банальными. Так, «храбрейшими людьми на свете» он считал пожарных, потому что они, рискуя жизнью, выносят «из бушующего пламени» плачущих младенцев; самоубийцы, напротив, были в его глазах «самыми трусливыми», ибо «смелость нужна не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы жить». Всякий раз, читая в газете о самоубийстве, он презрительно махал рукой. Вот, мол, еще один трус оставил этот мир. Небольшая потеря для общества. Раздел хроники он читал вслух от первой до последней строчки, независимо от того, был ли знаком с теми, о ком шла речь. Вести о награждениях он зачитывал радостным голосом, о кончинах — грустным. И относился к числу людей, которые «долгие и счастливые браки», поминаемые обычно в траурных объявлениях, и вправду считают счастливыми.
Агоштон недоумевая смотрел перед собой, пожимал плечами, а дома, чувствуя, как по спине бегают мурашки, мучительно размышлял, кто же он такой, этот незнакомец. Два дня он вовсе не встречался с ним. Ходил в другое кафе. Но там ему достался жестяной столик у самой двери, на сквозняке. И он вынужден был вернуться.
— Я уж думал, вы померли, — с громким смехом сказал незнакомец, протягивая ему руку. — Хотел уж бежать в полицию.
— Я был занят, — нехотя буркнул Агоштон.
— Вот как? — удивился тот.
Чтобы покончить с разговором, Агоштон промолчал. Молчал он долго и упрямо, глядя сквозь незнакомца, как сквозь стекло. Решил хоть так его пронять. Но к немалому своему удивлению вскоре почувствовал, что молчание ему самому причиняет боль. Причем не столько свое, сколько молчание незнакомца, этого, в сущности, славного человека, которого он незаслуженно обидел. За время, что они не виделись, незнакомец будто перенес какое-то несчастье. Он заметно осунулся. На висках появились болезненные тени, как у человека, который скоро умрет, и голову он почему-то все время подпирал ладонью. Кто знает, что творится у него на душе. Растрогавшись, Агоштон встал и засобирался.
— Куда вы? — спросил тот.
— На почту.
— А я как раз хочу отправить заказное.
— Если угодно, — ухватился Агоштон за возможность как-то поправить свою бестактность, — я сдам заодно и ваше.
На почте ждать пришлось недолго. Он быстро отправил свое письмо, но вот с письмом незнакомца вышла неувязка. На нем не хватало марок. Чтобы купить недостающие, он перешел к другому окошку, где пришлось встать в конец длинной очереди. В результате он около часа простоял с этим письмом в душном и жарком помещении. Кто бы мог подумать еще два месяца назад, поразился вдруг Агоштон, что он способен на такие жертвы ради незнакомого человека. Имя его он давно забыл, оно вообще его не интересовало, он и не думал его запоминать. Стоя в очереди, Агоштон нервно теребил конверт, мял его. Конечно, проще всего было вообще не отправлять письмо. Но на такое он пойти не мог. В глазах у него рябило, он тихонько ругался, его толкали со всех сторон, из-за чего едва не вышла неприятная история. В этой толчее он дал себе зарок: бог с ним, отправит письмо, так и быть, но на этом конец, на незнакомца он больше не взглянет.
