— Тогда ночью я же сразу вас разбудила. Я просила вас, умоляла помочь. А вы сидели себе на диване, — господи, я это будто сейчас вижу — и зевали, в ночной рубашке, а у меня так колотилось сердце, я уже тогда подозревала плохое. Но вы сказали: подождем до утра.
— Кто мог тогда знать! — сказал Иштван, махнув в отчаянии рукой.
— Я на другой же день приняла меры, — ответила Вилма.
Иштван смотрел на нее, широко раскрыв глаза и подняв брови, как два дня назад.
— Что вы смотрите так? — сердито вскричала Вилма.
— Удивляюсь, что вы так хорошо все запомнили. Это, я бы даже сказал, забавно. Но, надеюсь, вы помните и о том, что пригласили Гашпарека?
— А кого же я могла еще пригласить?
— Но Гашпарек не был нашим домашним доктором.
— Наш домашний врач жил бог знает где, на другом краю света, и это вы так мудро придумали. А я компрессы бедняжке делала, он все время стонал. Я себе места не находила. Вот и послала к нему… по соседству.
— Вы знали, что это за человек?
— Конечно, у него табличка висит на двери, как у любого врача.
— Но ведь я вам давно уж рассказывал, что про него говорят. И на ваших глазах писал ему, что мы от его услуг отказываемся; это было, когда мы поняли, что он лечил Иштванку от насморка, а у него была корь. Иштванке был тогда годик. Помните, как мы тогда Гашпарека называли? Коновалом. И хохотали над ним.
— Но почему вы меня обвиняете? — защищалась она. — Я сказала вам, что пригласила Гашпарека, и вы согласились со мной.
— Нет, я был удивлен, что вы к нему обратились.
— Но ведь не возразили, не позвали другого врача. Смешно, — Вилма в самом деле попыталась рассмеяться, — нет, это просто смешно. Только у вас в голове могло такое родиться. Стало быть, получается… вы, по крайней мере, так считаете… что кто-то в этом заинтересован был… Но, господи, кто? Ведь я сразу, охотно его согласилась взять, в тот вечер, когда зашла речь о разводе; мы бы взяли его к себе, и он… никому бы не помешал… У нас ли… или у вас… Но зачем я вам всерьез объясняю?.. Ведь это просто безумие.
— Что ж, оставим, — сказал Иштван.
Они замолчали, словно вдруг онемев. Лишь сидели, не шевелясь, глядя друг на друга.
По комнате летал грузный шмель, его басовитое монотонное гудение еще подчеркивало тишину. Потом они говорили уже о второстепенных вещах.
Вилма вышла из номера с пылающими щеками и блуждающим взглядом — словно после жаркого свидания. Волосы свисали ей на глаза, шляпка съехала набок. По дороге домой она задыхалась, глотая горечь, и едва не теряла сознание, ее тошнило от отвращения к себе и к миру. Она рада была бы исторгнуть из себя боль, будто обильный обед, приготовленный из негодных продуктов.
Она дала себе слово, что никогда больше не придет к бывшему мужу. Какой смысл в таких разговорах, они только бередят застарелые раны.
Но однажды, когда она шла по улице, рядом с ней, неизвестно откуда взявшись, вдруг оказался Иштван. Он даже не поздоровался с ней — заговорил, словно продолжая начатый спор.
— Сегодня я с ним расплатился, — тихо сказал он ей на ухо.
— С кем?
— С Гашпареком.
Вилма вздрогнула, словно ужаленная. Не будь вокруг столько народу, она бы наверняка закричала.
— Да, — сказал Иштван, — он прислал счет. У него все же хватило такта не сделать этого сразу.
— Замолчите, ради всего святого.
— Я должен был сообщить вам об этом. Ведь так мы условились, вас это тоже касается. Счет на пятьсот шестьдесят крон.
Вилма отвернула лицо, но он, еще ближе нагнувшись к ней, заговорил:
— Вы считаете, это много? Нет, столько ему полагается. Если мы не оплатим счет, он добьется своего через суд. В конце концов, он ведь трудился, в буквальном смысле этого слова… сколько раз приходил к больному. Труд врача нужно оплачивать так же, как труд слесаря или другого ремесленника. Я дал ему шестьсот крон и получил сорок сдачи.
Он раздраженно потыкал тростью асфальт и продолжал:
— Чувствует себя господин Гашпарек великолепно. Красный, толстый, довольный; живот вдвое больше, чем раньше. И на цепочке болтается все тот же футляр для карандаша. Помните?
Иштван заговорил торопливо и сбивчиво:
— Как подумаю, что он как ни в чем не бывало продолжает практику… телефон постоянно звонит, доктора Гашпарека зовут к больным, доктор Гашпарек, уважаемый человек, гуляет по улицам… просто кричать хочется. Охотник… знаменитый стрелок… Жирное, мерзостное чудовище, — повторил он несколько раз кряду, — кровопийца… злодей… Злодеи вовсе не таковы, какими их показывают на сцене, они такие вот, спокойные и довольные жизнью. И называют их — дядя доктор…
Вилма тронула его за рукав. Они стояли перед каким-то кафе, вокруг было людно, прохожие стали уже оглядываться на возбужденно беседующую пару. Они поспешили уйти, пока вокруг не образовалась толпа.
