Он тоже помолчал немного. Потом рассказал, что познакомился с одной девушкой, она из Вены, работает на том же заводе. Ее-то и берет он в жены.
Женившись, он меня с ней познакомил.
Это была приятная белокурая женщина, намного моложе его, сама простота и непритязательность.
Когда-то и она видала лучшие дни. Родом она была из зажиточного венского семейства.
Я говорил с нею немного. Однако глаза ее так и лучились добротой, самопожертвованием, они откровенно признавались в том, что замуж она пошла из душевного сочувствия: ей хотелось скрасить последние годы старого моего друга.
И они жили себе, поживали, как и все подобные им рабочие люди, которых свела судьба на чужбине.
Рано утром вместе шли на завод, вечером вместе возвращались домой. Дома пили чай, беседовали.
Женщина не знала по-русски ни словечка. Но ее муж владел немецким как родным. Языком их бесед стал немецкий.
Во всяком случае, друг друга они понимали. Быть может, были даже счастливы.
Этой осенью старику внезапно стало худо: он упал прямо у станка, на заводе, и его на «скорой помощи» доставили в бесплатную больницу.
Прогнозы врачей были не слишком обнадеживающи. Единственным желанием больного было вернуться домой. Домой, только домой. Пусть не в тот город со множеством златоглавых церквей, но хотя бы в свою маленькую квартирку — комнату с кухней — на окраине Будапешта. Он надеялся, что там ему станет лучше.
Жена, которая зарабатывала жалкие гроши, привезла его домой. И ухаживала за ним так, как в нынешние времена ухаживают очень редко. Такое увидишь разве что в душещипательных кинофильмах.
Она даже на завод перестала ходить, махнув рукою на то, что потеряет там место. Неотлучно сидела возле постели мужа, давала ему лекарства, меняла днем и ночью компрессы.
Однажды утром она мне позвонила, попросила приехать немедля.
Встретила в дверях кухни, заплаканная.
— Он не хочет понимать меня, — пожаловалась она сквозь рыдания. — Что ему ни скажу, знай трясет головой и кричит что-то по-русски, все только по-русски. Ума не приложу, что это с ним.
Я подумал, что мой старый друг уже без сознания и просто бредит.
Однако, едва он увидел меня, признал тотчас. Радостно поздоровался.
— Ох, наконец-то ты здесь, сынок, — сказал он. — Садись поближе, вот сюда, на кровать.
Он схватил мою руку.
— Понимаешь, — подавленно и таинственно, словно престарелый ребенок, зашептал он, — она не желает меня понимать. Прошу молока — она приносит воды. Говорю: отдерни занавеску, мне хочется видеть солнце, — она угощает меня супом. Прошу уйти — она подходит, зову — уходит. Делает из меня идиота. Спроси у нее, почему она мне не отвечает, почему не хочет понимать меня?
Я пробормотал что-то невнятное. Объяснить ему ситуацию не решился.
Он был уже в тех сферах, где нас покидает всякое притворство, все то, чему обучились мы в течение жизни, что вобрали в себя постепенно и остается лишь то, что дано нам от роду, что в нас истинно.
Я сидел, сжимал его руку, говорил о делах минувших дней.
Когда он немного успокоился, я поправил ему подушку и ушел.
Несколько дней спустя его жена опять позвонила мне по телефону. С ужасом рассказала, что муж ее становится все беспокойнее и нетерпеливее, ругает ее, что-то просит, а что — неизвестно, и беспрерывно кричит.
Я помчался к ним на таксомоторе. Но я опоздал.
Мой старый друг недвижимо лежал на кровати с открытыми глазами и широко отверстым ртом, словно только что вырвался из него последний крик, — крик, какого не поняла его жена и который мы никогда уже не поймем.
Что мог сделать я, опоздавший переводчик?
Я закрыл ему глаза. Перекрестил по православному обычаю и прочитал над ним заупокойную молитву.
Бедняга, умер он все-таки в одиночестве.
Зеленый курортный городок в горах Австрии напоминал изумруд. По утрам моросил солоноватый, пропитанный смолистым ароматом дождь, в полдень темную хвойную стену прорезали ослепительные лучи солнца и начинало нещадно припекать, вечер же приносил с гор ледяное дыхание зимы.
Бошан пробыл на курорте с месяц, когда однажды, золотисто-солнечным днем, в аллее, усыпанной мелким гравием, услышал обращенное к нему приветствие по-венгерски:
— Мое почтение, господин учитель.
— Ба, неужто это Вили! — воскликнул Бошан. — Сервус, Вили. Как тебя сюда занесло?
Темно-русый юноша вспыхнул до корней волос от счастья, что бывший учитель обратился к нему на ты.
— Да вот, отдыхаю здесь, — пояснил он. — Вчера ночью приехал. А вы, господин учитель, тоже проводите здесь каникулы?
— Только июль месяц.
Бошан взял под руку стройного, симпатичного юношу и позволил проводить себя до соснового бора, где обычно прогуливался часок после обеда.
Они шли друг подле друга: учитель — в строгом черном костюме, с черным галстуком и в черной шляпе, а молодой человек облаченный в светлые, радостные тона: в белых брюках, в спортивных туфлях на белой резиновой подошве и с непокрытой головой. Рубашка из шелка-сырца шуршала на нем, легкая, как воздух, как колыханье ветерка.
