— Сервус, — сказал я.
— Сервус, — сказал он непринужденно, словно продолжая начатый разговор.
Он нимало не удивился, что я ворвался к нему в столь поздний час. Вообще ничему не удивлялся. И даже не поинтересовался, каким ветром меня к нему занесло.
— Как поживаешь? — спросил он.
— Спасибо. А ты?
— Так же, — ответил он.
Он смотрел на меня и смеялся.
На нем был плащ. На воротнике плаща тоже снег.
— Ты только что пришел?
— Только что, — кивнул он.
Я оглядел его номер. Это была жалкая дыра. Узкий ветхий диван, два стула, шкаф. На столе газета пятидневной давности. Засохший букетик фиалок. И еще, бог знает зачем, — маска. На полу — окурки. В футляре от скрипки — желтые очки и айвовый мармелад. Открытые чемоданы. Несколько брошюр, главным образом расписания поездов. Ни ручки, ни листка бумаги. Вот загадка: где же он работает?
Мой отец был прав. Из него ничего не вышло. Здесь только бедность отшельника, свобода и независимость нищего. Когда-то и я хотел того же. Глаза мои наполнились слезами.
— Ну а вообще какие новости? — полюбопытствовал он.
За окном свистел ветер. Свистел, завывал пронизывающий весенний ветер. Ему подвывала сирена.
— «Скорая помощь», — проговорил он.
Мы подошли к окну. Снежная буря уже улеглась. Небо сияло хрустально чистое, блестел и подмерзший асфальт. Вой «скорой помощи» состязался с весенним ветром.
Не успела она промчаться, как мимо прогромыхали куда-то пожарники на своей электроповозке с электрофакелом впереди.
— Несчастные случаи, — заговорил я. — Нынче весь день валятся кирпичи, срываются вывески на головы прохожим. Люди обливаются кровью, падают, поскользнувшись на тротуарах, ломают себе руки, вывихивают ноги. В домах и на заводах вспыхивают пожары. Чего только не было нынче. Заморозки, жара, туман, яркое солнце, дождь, радуга, снег, кровь и огонь. Это и есть весна.
Мы сели и закурили.
— Корнел, — нарушил я тишину, — ты не сердишься на меня?
— Я? — Он пожал плечами. — Дуралей. Я на тебя никогда не сержусь, не могу.
— А ведь причина нашлась бы. Вот я, видишь ли, на тебя сердился. Я стеснялся тебя перед чванными зазнайками, мне нужно было пробиться, и я отрекся от тебя. Уже десять лет как я и не поглядел в твою сторону. Но сегодня днем, когда разгулялся ветер, я вдруг оттаял и вспомнил о тебе. Я уже не молод. Неделю назад мне стукнуло сорок. Когда ты немолод, становишься мягче и способен простить все. Даже молодость. Помиримся.
Я протянул ему руку.
— Ну, ты не изменился, — усмехнулся он. — Все такой же чувствительный.
— Но ты изменился, Корнел. Пока мы были детьми, взрослым был ты, ты вел меня за собой, ты открывал мне глаза. А теперь ты — ребенок.
— Разве это не одно и то же?
— Вот это я и люблю в тебе. Потому и возвратился и уж теперь принимаю тебя целиком и навсегда.
— Какая муха тебя укусила, что расхваливаешь меня почем зря?
— А кого же еще мне расхваливать, Корнел? Кого бы я мог любить вот так независтно, как не тебя? Кем мне восхищаться в этом поганом мире, как не тобой, брат мой и мой антипод? Во всем един со мной и во всем — иной. Я копил, ты расточал, я женился, ты остался старым холостяком, я боготворю народ мой, язык мой, я живу и дышу только здесь, на родной земле, ты же бродяжишь по всему свету, паришь над народами, свободный как ветер, с клекотом провозглашая революцию. Ты мне необходим. Без тебя я пуст и мне скучно. Помоги мне, или я погибну.
— Я тоже нуждаюсь в ком-то, — сказал он, — мне нужна опора, перила, что ли, иначе, сам видишь, я просто рассыпаюсь. — И он указал на свою комнату.
— Будем держаться вместе, — предложил я. — Объединимся.
— Каким образом?
— Давай напишем что-нибудь. Вместе.
Он вытаращил на меня глаза. Выплюнул на пол окурок.
— Я уже не могу писать, — сказал он.
— А я только писать и могу, — сказал я.
— Ну, видишь, — отозвался он и сурово поглядел на меня.
