Его внимание прежде всего приковал к себе столик посередине зала, на котором пылал лиловый огонек непонятного назначения. Позднее он увидел, что официанты подогревают на этой своеобразной негасимой лампаде тарелки, дабы яства не остыли по дороге к клиенту. Впрочем, в этот поздний час посетителей в ресторане было уже немного. Поодаль сидел молодой щеголеватый блондин во фраке с повадкою дипломата, напротив него — две немецкие девицы-буржуазки, опекаемые седовласым отцом, каким-нибудь заправилой в тяжелой промышленности, старым швейцарским патрицием; неподалеку от Корнела расположилась большая компания, человек восемь — десять, дамы и кавалеры, все в вечерних туалетах. Их долгий ужин подходил, должно быть, к середине. Они пили шампанское, смешивая его с красным вином. Метрдотель чуть заметно поводил глазом, и официанты вереницей несли различные бокалы, рюмки, серебряные блюда, накрытые серебряными крышками, обносили гостей, а они не спеша, больше следя за ходом бесед, брали кто кусочек рыбы, кто клешню рака или отведывали лакомые телесного цвета кусочки мяса, которые в подобных ресторанах даже раскрашивают, словно то женские лица. Нередко дамы лишь бросали небрежный взгляд на поднесенное блюдо и тотчас делали знак, разрешая нести дальше.
Корнел подозрительно огляделся. На всех столах сверкали хрустальные бокалы, а люстра посередине струила волшебно матовый свет на манишки, на бриллианты и головки дам. Честно говоря, он предпочел бы, чтобы ресторан оказался попроще. Вскоре студент сделал и другие открытия. Под ногами у него мерно плескалось озеро. Это приятное, в высшей степени превосходное летнее заведение построили прямо на воде. На подмостках играли бородатые цыгане, все в очках, играли по нотам и только классику.
Признаки были весьма угрожающими, и это побудило Корнела внимательно изучить меню. Цены в среднем колебались между пятнадцатью и тридцатью пятью швейцарскими франками. Встречались, правда, и такие блюда, против которых цены не значилось, стояли лишь знаки вопроса, словно аристократический владелец ресторана за крепостной стеной своего многовекового благосостояния презрительно пожимал плечами, равнодушный ко всякого рода мелочному любопытству. Здесь вообще не только официанты, но и гости не говорили ни о чем подобном, старательно избегая малейшего намека на деньги — эту презренную, грязную непристойность, имевшуюся, разумеется, у всех в избытке.
Вот тут-то Корнел нахмурился и помрачнел, как человек, обнаруживший вдруг, что попал в ловушку. Он искал omelette à Woburn, с коим, на минуту поддавшись легкомыслию, вступил в слишком тесную связь. И он нашел наконец свой омлет, правда, в разделе закусок, напечатанных подряд, без какого-либо указания цены. Корнел стал судорожно умножать и делить, пересчитывая на различные европейские валюты имевшиеся у него одиннадцать франков, но никакими арифметическими манипуляциями приумножить их так и не мог. Вспотевшей ладонью он провел по обросшему подбородку. Самочувствие было препаршивое. Если бы ему предложили сейчас отрубить мизинец на левой руке ради того, чтобы отсюда выбраться, он без колебаний пошел бы на эту сделку. Взгляд его все чаще устремлялся к выходу.
Поскольку прошло уже полчаса, а его все не обслуживали и, казалось, совершенно о нем забыли, Корнел решил уносить ноги. Он позвонил.
В тот же миг официанты выросли у его столика. Их было видимо-невидимо, на каждого посетителя пришлось бы по два, а то и по три.
Бурно рассыпаясь в извинениях, они заверили Корнела, что заказанное им блюдо тотчас будет готово. Корнел попросил принести покуда хлеба — голод терзал его нестерпимо.
Один из официантов поднес хлеб на прелестном хрустальном блюдечке. Это был один-единственный гренок, тонкий, как лист бумаги, похожий скорее на облатку и пригодный разве что символизировать во время причастия хлеб небесный, который питает нашу душу и приготовляет ее к вечной жизни. Корнел медленно, похрустывая, сжевал его.
