— Похоже на то, — ответил Эшти.
Гость быстро вышел.
Эшти не проводил ею даже взглядом.
— Знаешь, — сказал как-то Корнел Эшти, — вот мы все мечтаем, что когда-нибудь будем счастливы. А как мы представляем себе счастье? Обычно как нечто незыблемое, постоянное, прочное. К примеру, замок на берегу моря, сад вокруг и тишина, а еще — женщина, дети, семья и, может быть, деньги, слава. Словом, всякие такие глупости. Картины подобного рода являются нам в детстве. Но посещают нас и сегодня, когда мы мечтаем о счастье, ибо в мечтах своих — и во сне и наяву — мы всегда остаемся детьми. Все это сказка, старая, пустая сказка. У этого замка, как у любого сказочного замка, нет плана, он не обложен ни налогом, ни сбором по переводу имущества, женщина, которую мы себе представляем, бесплотна и бесхарактерна, мы с ней попросту незнакомы. Дети в наших мечтах никогда не болеют корью и не приносят домой плохих отметок. А что до славы — мы просто не смеем себе признаться, что это, по сути, одни только препирательства с издателями, которые до того нас взвинчивают, что отшибают всякий аппетит.
Короче говоря, все эти картины абстрактны и посему лживы.
Разумеется, счастье существует. Но совсем другого рода. На моей памяти есть несколько счастливых минут. Когда же я был по-настоящему счастлив? Если хочешь, — расскажу.
Года два назад в конце октября я должен был отправиться в длительное путешествие. С вечера собрал вещи и лег спать. Поезд отходил утром. Я не мог уснуть, хотя и провел уже несколько ночей без сна. Все ворочался в постели с бока на бок. Потом вдруг у меня начало ломить спину. Я смерил температуру. Оказалось, жар. Я бы многое дал, чтобы отложить предстоящее путешествие. Но это было невозможно. Когда рассвело, меня охватило тяжкое предчувствие, что домой я больше не вернусь. Стояла слякотная, хмурая осень. Мокрые, роняющие слезы вагоны поезда встретили меня неприветливо. В гулких коридорах никого не было видно, в купе лишь кое-где поодиночке сидели замерзшие, бледные пассажиры, — над поездом словно тяготело проклятие. В одиночестве я смотрел из своего купе на парившие поля. Небо было черное, дороги желтые. На одной из остановок босоногий крестьянский парнишка под проливным дождем бежал вдоль состава с бидоном и стаканом и кричал: «Кому свежей воды!» Уставший от жизни контролер проверил мои международные билеты. Вместо приветствия он только вздохнул. Кошмар продолжался и за границей. Мимо катились заброшенные станции. Какой-то красноносый австрийский юнец в очках и альмавиве долго таращился на меня, а я на него. Кошка прошмыгнула в комнату начальника станции, словно и видеть ничего не хотела. Худая женщина стояла под уксусным деревом, и ветер раздувал ее юбки. В Германии школьники с книжками, чертежными папками и линейками шли в школу или возвращались домой. Поскольку я ничего не ел, то потерял чувство времени. Не знал, утро сейчас или вечер. Вообще-то обычно путешествие меня развлекает. Я смотрю на жизнь как на картину или пустой спектакль. Однако на этот раз жизнь за окном приводила в отчаяние своей бессмыслицей. Все казалось нелепым и никчемным — австрийский юнец, кошка, худая женщина на ветру, немецкие школьники и в первую очередь я сам. В голову лезли воспоминания о моих неудачах и прегрешениях. Я предавался самоедству. На ночь во всем длинном спальном вагоне один только я взял постель. Проводник со злым лицом, похожий на безработного актера, иронически пожелал мне спокойной ночи, словно давно уж решил, едва я сомкну глаза, перерезать мне горло бритвой. На всякий случай я принял двойную дозу снотворного. Долго слышал я в полусне стук колес, потом заснул. Проснулся я с воплем. Стал лихорадочно шарить вокруг себя в темноте. И не мог понять, где я. Горло и нос пересохли. Радиаторы источали африканский жар. Я что-то набросил на себя. И шатаясь вышел в коридор.
