Больной протестует: ему кажется смешным устраивать бурю в лоханке.
— У меня язва желудка, — восклицает он.
Доктор, убежденный в том, что с желудком все в порядке, и усмотревший поэтому в замечании больного одну лишь язвительность, насмешливо взирает на пациента с высоты своего научного звания:
— Почему вы решили?
— Потому что там болит, — робко взывает к нему больной из пучины страданий.
Доктор скрещивает на груди руки:
— Кто из нас врач, простите, вы или я?
Больной мрачно ухмыляется в ответ:
— Кто из нас больной, простите, вы или я?
Они смотрят друг на друга в упор. Пышут ненавистью.
Я чувствую, что пора вмешаться, пора прекратить этот бесплодный ведомственный раздор.
Собственно говоря, оба они правы.
Больной есть больной, а врач есть врач. Тут не о чем спорить. Но этот больной, как и каждый человек, немного врач. А этот врач, как и каждый человек, болен тщеславием.
Что же мне делать?
Врач должен лечить больного, чтобы больной выздоровел. Стало быть, я должен вылечить врача — от тщеславия, — чтобы он выздоровел и мог дальше лечить больного, чтобы больной, в свою очередь, выздоровел. Все это кажется запутанным, но по сути очень просто.
Я начинаю нахваливать непогрешимую ученость нашего доктора, изысканность его носового платка, торчащего из нагрудного кармана, его очаровательный стетоскоп, изящнее которого я в жизни не видывал. Это тут же дает результаты. Врач примиряется и со мной, и с больным. Выписывает лекарство, советует соблюдать диету: чашечку молочка, глоток чайку. Все у него с уменьшительными суффиксами. Он и смерть, поди, называет смертишкой.
Теперь он ходит каждый день. Лечит больного. А я его.
Стоит ему появиться на пороге, я сразу же начинаю восхищаться:
— Поразительно, просто поразительно!
— Что такое? — глаза его так и вспыхивают.
— Да то отхаркивающее, которое вы изволили прописать. С тех пор как больной его принимает, он только и делает, что плюется. Всю комнату уже оплевал.
Доктор от счастья стискивает мою руку, лицо его сияет. Кажется, ни за что на свете он не отцепится от меня. Так и будет стоять передо мной, словно умоляя, чтобы я пользовал его и дальше, проверил, не выросло ли со вчерашнего дня его врачебное искусство, обследовал, улучшилось ли сколько-нибудь его состояние и есть ли надежда совершенно исцелиться от того страшного недуга, что зовется самообожанием.
Что тут можно предпринять? Только симптоматическое лечение. Снотворная ложь, жаропонижающее признание, медовый настой восхвалений, который я отмериваю ему чайными ложками. Впрочем, я не скуплюсь на лекарства. Стоит ему ойкнуть, что жжет самолюбие, как я тотчас же залепляю его пластырем похвалы, с полосатым ободком по краям, только он охнет, что где-то внутри опять кольнула надменность, как я тут же смазываю больное место мазью комплиментов, бережно и ласково.
Мало-помалу он приходит в себя. Тогда я впускаю его к больному. Но сначала обязательно нужно приободрить его, встряхнуть от малодушия. Подобно лекарству, на котором написано: «Перед употреблением взбалтывать».
А потом уже пускай в ход. Он сделает свое дело. Только будет ждать, чтобы я постоянно был рядом и не переставая восхищался им. Время от времени приходится даже всадить его слабеющей самоуверенности легкий успокоительный укольчик. А выигрывает от этого больной. Если, к примеру, доктор пускается в долгие объяснения по поводу того, какими оригинальными соображениями он руководствовался при выборе лечения, и я заявляю, что его доводы безупречны, тогда и он мимоходом заявляет, что пульс у больного безупречен. Я же в свою очередь стараюсь не уступать ему в вежливости. Ежели он со знанием дела утверждает, что язык у больного чистый, я тут же — почти со знанием дела — ввертываю, что его неизменно точный и выразительный венгерский язык тоже чист.
Благодаря нашим общим усилиям больной через неделю выздоравливает.
С врачом дело хуже.
Он еще долго ходит ко мне. На дополнительный курс леченья.
Когда история дошла до этого самого места, голос рассказчика заспотыкался и ухнул в пропасть разделяющих нас миль: связь прервалась.
Я в нетерпении крутил диск. Эшти делал то же самое где-то там, на другом берегу земного шара.
— Алло, алло! — кричал я.
— Алло! — кричал Эшти.
Наши голоса, точно два бура, сверлившие туннель с разных концов, в результате встретились.
— Я только хотел спросить, — выпалил я, — что твой врач, выздоровел?
