Ядвига Ясенская не принадлежала к категории женщин, которые легко забывают. Юной девушкой она сгорала от стыда в одиночестве своей девичьей постели, переживая, как собственный позор, сборища поклонников из балетной школы, что слонялись под ее окнами, дрожа под газовым фонарем, как лохматые псы. Ядвига презирала прекрасный пол с младенческого возраста; даже по отношению к матери она испытывала необъяснимую и холодную враждебность и за всю свою жизнь так и не подружилась ни с одной женщиной. Провинциалки, среди которых она воспитывалась в доме бабушки, коротавшие свой век в сражениях с блохами и возне с ночным горшком, дежурившим под кроватью, представлялись ей привидениями со свечой в руке, облаченными в длинные ночные рубашки. Все в этих старомодных благочестивых матронах было ложью: и приставные косы, и корсеты, и искусственные зубы, и мораль, и самая набожность. Сдавленные расплывшиеся груди, подложенные бока, зашнурованная талия, пошлые убеждения, в голове солома, а в сердце злоба. Однажды Ядвига видела, как телятница Анна мочилась в огороде: крестьянка и не подумала присесть или поднять юбку; это, казалось бы, вполне обычное зрелище произвело на девочку столь магическое впечатление, что с тех пор в ее сознании образ женщины отождествлялся с телятницей в присборенной синей полотняной юбке, удовлетворяющей свою естественную потребность подобным манером. Отталкивающее в своем бесстыдстве существо без корсета, без морали, без шнуровки и без обманчивой жеманности, которое мочится, где застигнет его нужда, отныне представлялось Ядвиге олицетворением прекрасного пола. Болезненная брезгливость по отношению к женщине, снявшей маску и представшей взорам в грубой простоте скотницы, сохранилось у Ядвиги навсегда.
Воспитанная в обстановке полуфеодального гарема, еще царившей в провинции в начале века, Ядвига, к всеобщему возмущению, одной из первых женщин закурила сигарету, и где — на виду у всех, в кафе! В те времена, когда каждый фиакр, проезжающий ночью, провожали бдительные взоры, стараясь узнать, кто в нем сидит, а положение отца являлось лучшей рекомендацией для человека, с которым считались лишь постольку, поскольку он сын интеллигента, будь то писарь или хотя бы судебный пристав королевского правительства, — в откровенных сигаретах Ядвиги Ясенской заключался некий пионерский смысл. Как на грех, сын весьма достойного старшего судебного пристава королевского правительства доктора Вениамина Скалинского, студент-юрист двадцати одного года, застрелился в припадке юношеского пыла, бросив тень на семнадцатилетнюю Ядвигу Ясенскую. В столе юноши нашли увесистую пачку любовных посланий, адресованных Ядвиге; их тон, содержание и откровенное графическое изображение некоторых слишком интимных деталей не оставляли никаких сомнений в том, что между детьми существовала мистическая, нездоровая, мрачная, бурная и, безусловно, физическая связь. Мать молодого Вениамина, госпожа Люция, инстинктивно побаивавшаяся Ядвиги (видя в ней возможную невестку), не симпатизировала девочке с первого дня их знакомства и на процессе, который затеял судебный пристав Скалинский, госпожа Люция предъявила Ядвиге веские улики: девушка часто приходила к ним и отправлялась с Вениамином в долгие прогулки, а однажды, внезапно войдя в комнату сына, госпожа Люция застала ее на коленях мальчика. Ядвига упорно отрицала тяжелые обвинения и повторяла, отстаивая свое первое показание, что понятия не имела о страсти юноши, потому что ни одно из его компрометирующих писем не попадало ей в руки (это выглядело правдоподобно, ибо, если бы письма были отправлены, их не нашли бы в бумагах покойного). Девушка клялась, что между ними не могло быть ничего похожего на то, что описано юношей.
Ядвига заявила, что поддерживала отношения с семьей судебного пристава только потому, что ее мать была близкой приятельницей госпожи Скалинской. Покойный Вениамин, правда, говорил, что хочет обручиться с ней, как только сдаст экзамены, но она не придавала значения его словам, потому что не чувствовала к странному юноше особого расположения.
