— И это-то «да, однако, и так далее» решило судьбу моего проекта. С четырнадцатого по восемнадцатый год, сколько мне помнится, замкнувшись в четырех стенах, вы ощущали себя как бы в безвоздушном пространстве, и, надо сказать, не без основания. Я не собираюсь утверждать, что интеллигенту более всего пристало болтаться по фронтам, но, когда люди воюют, пожалуй, порядочнее идти в бой вместе со всеми, теша себя мыслью, что это, во всяком случае, меньшее безумие, чем трепать нервы наедине с самим собой, особенно если ты по натуре трибун, общественный деятель, политик, участник борьбы и шеф-редактор. Сознайтесь, что весной восемнадцатого года (я это хорошо помню потому, что в начале марта был откомандирован с украинского фронта на сборы в Любляну) вы с неподдельным ужасом следили за тем, как почва уплывает из-под ног, оставляя вас без опоры, без поддержки, без защиты перед лицом национального вакуума, перед безжалостной военной мощью центральных сил и анархическим произволом «зеленых кадров». Тогда всем стало ясно, что бездарная война царизма — еще одно поражение в цепи трагических катастроф, не оставшихся, к сожалению, без плачевных последствий. Вернер, вы процитировали мне Герцена, да, именно Герцена, а моя идея о создании тысячной фаланги волевых людей, которая послужила бы ядром первой сотни тысяч представилась вам авантюристической, неосуществимой, призрачной утопией. Более чем дерзкой. Рискованной. А теперь? Романтика военных лет, иллюзии 1917—1918 годов отошли в далекое прошлое, и что осталось? У вас было две законные жены, вернее, три законные жены, три любовницы, тридцать три непристойные аферы, вы покупали женщинам ожерелья и золотые браслеты, дарили драгоценные ковры; при помощи своей газеты поддерживали одиннадцать сменившихся правительств, завели собственную машину, виллу, долги, кредиты, фонды, новые кредиты, стали выпускать модный еженедельник, который в настоящее время финансирует наш идеал — Домачинский. Естественно, что вас до глубины души возмутил наглец, посмевший заклеймить этого человека кличкой «бандит»! Рассудок ваш заснул, совесть молчит, а вы, вы погрязли в разврате, в разврате и пьянстве! Я вас прошу только об одном: бросьте, братец мой, дурацкую роль проповедника! Честь и хвала вам и вашим секретным фондам! Я понимаю: вам привычно покупать совесть людей за два-три крейцера, но все же, и так далее, к чему все эти слова? Существуют два мира, два критерия, две логики и два образа мышления! Мне не хотелось бы, чтобы вы поняли меня превратно: избавь меня бог стать марксистом, напротив, я цинично смотрю на вещи и из всех нравственных ценностей дорожу теперь лишь вкусом, который заменяет мне всякую мораль. Единственным мерилом сознания представляется мне внешняя форма. Давно уже на свете не осталось ничего человеческого, что не было бы изобличено, кроме вкуса. Безвкусица же говорит о крайней скудости ума, ибо полнокровное и естественное — разумно, а следовательно, гармонично. Между тем приглядитесь к окружающим! Большая ли персона или простой смертный — все в них так отвратительно, так безвкусно! Я почувствовал бы себя таким же, как они, если бы смолчал в ответ на звериное рычание этого троглодита Домачинского, годного лишь на то, чтобы угрожать с револьвером в руке. Я показался бы себе таким же, если бы не послал к черту свою обожаемую жену, когда она накануне серебряной свадьбы потребовала от меня покаяния в грехах, в которых я не повинен ни сном, ни духом. Меня не трогают сплетни и клевета ближних. Все, что они считают прекрасным, чистым и высоким, на самом деле — мерзко, отвратительно и низко. Читая образцы стихоплетства, которые выдаются у нас за лирику, рассматривая картины современных художников, наблюдая за политикой и жизнью, вы не можете не заметить царящей повсюду безвкусицы. Большинство людей, в головах которых сумбур, а в сердце лягушечья кровь, озабочено наполнением своего брюха, обсуждением фольклора, карьерой, политикой и геморроем. Но если какой-то там мясник или патриот, вбивший себе в голову, что на свете нет инструмента прекраснее барабана, не занимает меня, то каково же мое удивление, когда в толпе моралистов, набросившихся на меня, я обнаружил Вернера. Ну что ж, решил я, очевидно, возбуждение его достигло такого накала, когда удержаться от выражения дружеского участия, поистине, не хватает сил, однако тогда я вправе ожидать от Вернера речей, отличных от тех, с которыми обращаются ко мне ежедневно и которые сплошь состоят из глупостей, вроде: паранойя, нервы, достоинство, гражданская репутация и прочее.
Но, вопреки моим надеждам и к моей великой досаде, доктор Вернер — о боже, до чего неуклюжие выражения срываются с моих губ! — повторил дикие вымыслы о моем умопомешательстве, продемонстрировав полнейшее отсутствие вкуса.
