И снова, как прежде, бредет она грязными улицами, а в душу ее барабанит тоска, словно монотонный осенний дождь, сменяя юные надежды, сны и мечты печальной и тихой тоской старости. Ядвига стала с болью замечать, что люди глохнут и страдают подагрой, что они тяжело дышат, с трудом нагибаясь за упавшими предметами… Все в людях жалко — сплетни, и сетования на долги (в то время как строятся пятиэтажные особняки, продается недвижимое имущество, покупаются корабли, рудники, виноградники), и лицемерные жалобы на непомерную загруженность работой за партией бриджа, составляющего основное занятие бездельников, ночи напролет убивающих в погоне за секундой любви, за которую они, впрочем, нищенски скупо платят.
Бездумно бродила Ядвига Ясенская по улицам, рассеянно разглядывая забитые окна зеленого двухэтажного особняка, по вылизанной дождями стене которого металась тень сосны, и ей казалось, будто в доме скрывается мрачная тайна или разыгрывается роковая драма. Ядвига стала недоверчивой и суеверной, ее раздражали всякие пустяки; она пугалась мягких шагов прохожего в ботинках на резиновой подошве, в ее воображении женщина с зобом блеяла, как овца, а зоб, видневшийся из-под грязного воротника, представлялся живым ей существом.
Сегодня ночью маленький мальчик пронес под балконом Ядвиги барабан в черном чехле, и это так взволновало ее, что она разрыдалась. Полуопущенная занавеска в окне на северной стороне улицы родила в голове Ядвиги беспокойную и подозрительную мысль, что за этой занавеской обитает субъект, обладающий необычайной способностью искусно интриговать и лгать, и этот субъект представляет опасность для нее или для кого-то из ее близких. Весь вечер незнакомец не выходил у нее из головы, а ночью ей приснились монашки, больничный коридор, бесшумно идущие рыбы в госпитальных рубашках и золотая челюсть, которую Некто вытащил изо рта двумя перстами, подставив ее солнечному лучу, который вдруг ярко вспыхнул и молнией устремился сквозь облака в недосягаемую высоту. С утра Ядвига раскладывала карты, и все падал трефовый валет, означающий плохую весть или неожиданную неприятность; она была уверена, что таинственное лицо, скрывающееся за полуопущенной занавеской, наделенное даром интриговать, непременно кривозубо, рябо, щербато и носит стоячий воротник и серый галстук бабочкой в белую крапинку, словно хвост тибетских цесарок, каких разводила ее покойная бабка.
— Хотелось бы мне знать, совсем мы пропащие или нет; иногда мне кажется, что мы еще выберемся из этого сумасшедшего дома. И, когда минует наконец мой сорок седьмой, несчастливый год, быть может, мы избавимся от этой отчаянной слежки и найдем успокоение в тихой пристани, которая не будет на этот раз ни отелем, ни бардаком, ни холостяцкой квартирой, ни редакцией, ни даже министерскими апартаментами.
Я никогда не верил картам, но оказалось, что трефовый валет действительно предсказывает недоброе. Спустя несколько дней мы спали с Ядвигой в моем номере, когда внезапно раздался громкий и бесцеремонный стук в дверь.
— Кто там?
— Полиция!
— Какая полиция?
— Именем закона полиция. Откройте!
Ядвига, которая лежала в чем мать родила, натянула на голову одеяло — вставать ей было лень — и пробормотала что-то об отвратительных свиньях. Я встал в таком виде, как сотворил меня всевышний и с адамовой беззаботностью отворил дверь.
— Что вам угодно? Войдите!
— Вы… вы с ума сошли! Что вы делаете! — послышалось оторопелое восклицание из полутемного, еле освещенного коридора.
— Сплю в своей постели, будучи постояльцем отеля. Грешу любовью, с вашего позволения. Смею ли спросить, с кем имею честь?..
— Мы из моральной полиции.
— Ах, вот как?.. Очень приятно. Сделайте одолжение, заходите! Может быть, прикажете подписать какую-нибудь бумагу? Или мне следует выброситься из окна? Или записаться в Армию спасения?
Кривозубый рябой субъект с перекрахмаленным воротничком недобро усмехнулся во мраке, снял дынеобразный котелок и исчез в конце коридора, не проронив ни слова. Другой тип, который отрекомендовался представителем моральной полиции, на секунду задержался и пристально взглянул мне в глаза, будто собираясь задать исключительно важный, почти роковой вопрос, затем повернулся с явным желанием уйти, но снова прильнул к двери, с любопытством заглядывая в комнату, и, глупо замешкавшись, всем своим видом показывал полную растерянность.
Ядвига Ясенская села, сбросила с себя одеяло, и, показав этому типу язык, протянула: бе-е-е!
— А это та дама, с которой вы спите?
— Да! Именно она! И что же?
Вдруг мне пришло на ум, что вся эта комедия могла быть провокацией.
— Да, кто вы, собственно, такой? Ваше удостоверение?
— Удостоверение у моего коллеги!
— Ах, у вашего коллеги! А где ваш коллега? Куда это он запропастился? Уж если он решил проконтролировать, как спят постояльцы отеля, так отчего же он удалился?
— Отправился за полицией, чтобы вас арестовать.
— Ах, так! Тогда подождите, пока мы оденемся! Раз дело дошло до ареста, пусть нас сажают в полном параде, с подвязками и при галстуке.
