Признаюсь, ночь напролет накануне судебного процесса я не сомкнул глаз. Я с ужасом представлял себе, как мне придется пройти сквозь строй торговых агентов, что продают галстуки, пишут латинские грамматики, молятся богу и совокупляются, словно обезьяны, безмерно гордые тем, что им, этим ублюдкам, рожденным в наизаконнейших браках, дал жизнь не супруг их матери, но некий барон, обладатель дворянской приставки, не имеющий никакого отношения к дворянству и недвусмысленно свидетельствующий о нашем национальном позоре! Я никогда не питал уважения к блудницам, удовлетворяющим самих себя, или закоренелым холостякам, которые женятся, перевалив за вторую половину шестого десятка на молоденьких девушках и с достоинством ступают по земле, пользуясь уважением за свои рога и являя миру пример образцовых супругов; лысеющие поставщики динамита и провинциальные градоначальники, неутомимо воздвигающие себе памятники, выдержанные в классическом стиле античных греков, лощеные венгры и татары, штирийцы и тирольцы, Отокары и Евлалии всегда претили мне. Подсознательно я чувствовал к ним странную неприязнь даже тогда, когда в качестве квалифицированного специалиста отстаивал их деловые интересы. Теперь, навсегда порвав с высшим светом, я был бесконечно далек от этой всполошившейся стаи попугаев и болтливых соек; я целиком отдался порыву, к неведомым высотам, открывавшимся мне, с тревогой замечая, что лечу хотя бы потому, что не чувствую земли под ногами. Я появился в конце зала в дверях, когда общество было в полном сборе, и прошел сквозь притихшие ряды своих добрых знакомых, любопытными взорами провожавших главного героя необыкновенного спектакля, пока он, сохраняя невозмутимость опоздавшего театрала, пробирается, неслышно ступая по ковру, к почетному креслу, в партере, одиноко стоящему возле самой сцены.
На своем месте, которое весьма вульгарно именуется скамьей подсудимых, я нашел три экземпляра «Газеты». Вторая полоса под интригующим заголовком «Что думает о себе один моралист» предлагала вниманию читателей статью Звонимира Тихомира Павласа с приложением моего портрета и факсимиле знаменитой анкеты, в которой я представил себя блудником, клеветником, любовником, разведенным мужем, прелюбодеем, захваченным на месте преступления, пока что не судимым, но темной личностью и моральным уродом.
Вся эта подборка была сделана не без остроумия. Под моей давнишней фотографией, где я был запечатлен в маскарадном костюме клоуна с гитарой под полой и бокалом шампанского в руке, помещалось факсимиле анкеты, заполненной мною для прописки, и эта анкета сама по себе являлась убедительным документом психического расстройства лица, пытающегося судить других. Пока я изучал очередной шедевр господина Звонка Тихомира Павласа, весь зал за моей спиной покатывался со смеху. Публика шуршала газетами, которые чья-то заботливая рука разложила по креслам, словно программу предстоящей премьеры.
Доктор Атила Ругвай открыл процесс, огласив текст обвинения, подписанный адвокатом Хуго-Хуго от имени и по поручению генерального директора Домачинского. В обвинительном заключении говорилось об оскорблениях, которые я нанес господину Домачинскому, назвав его бандитом, уголовным типом, злодеем, прирожденным преступником, еще раз бандитом и неполноценным; говорилось и о том, что я упорно распространял слухи, будто бы Домачинский вытащил револьвер, собираясь убить меня, что я неоднократно заявлял разным лицам, будто этот уважаемый господин сомнительная в моральном отношении личность, которая состоит в интимных отношениях одновременно с семью женщинами, из которых три являются содержанками, и утверждал, будто Домачинский имеет преступное намерение застрелить меня, как пса, и так далее, и так далее… Итак, неопровержимые факты неопровержимо свидетельствовали о том, что я совершил ряд криминальных поступков против чести, что по параграфам свода законов, несомненно, подлежит, и так далее, и так далее… Да, вообще, и так далее, как не преминул бы выразиться доктор Вернер, причастный к кабалистике.
После необходимых формальностей слово взял доктор Хуго-Хуго, защитник оклеветанного, подвергнутого оскорблениям и публично униженного господина генерального директора Домачинского.
Горя желанием произвести должное впечатление на суд, а также на многочисленную аудиторию, блестяще эрудированный доктор Хуго-Хуго прибег к испытанному риторическому приему контраста, который давал ему возможность рельефно показать мою моральную неполноценность и злостный характер моих поступков, противопоставив неприглядный облик обвиняемого величественному портрету пострадавшего, нарисованному несколькими энергичными и смелыми мазками. Он начал так:
