«Кто этот мальчик, провинциальный учитель или школьник?» — мелькнуло в голове госпожи Ядвиги, едва она окинула взглядом жалкого посетителя, которому суждено было принести Ядвиге горечь и скорбь последнего разочарования. Из закутка в полутемном коридоре доносилось урчание испорченного бачка, который имел обыкновение издавать предательские звуки в самые неподходящие моменты; с кухни тянуло запахом растопленного масла, слышалось шипение оладий на сковородке. Юноша, стоящий в дверях, был еще совсем ребенком, с буйной копной светлых волос и взглядом, исполненным безоблачной ясности; у него были глаза цвета мха, облитого солнцем. В залатанной одежде, с продранными на пятках носками, в дырявых ботинках, мальчик казался прекрасным и прозрачным, он светился тем чудным таинственным светом, что пробивается из-под старинных лаков полотен эпохи кватроченто. Госпоже Ядвиге показалось, что перед ней стоит Габриэль в красной тунике, обшитой золотой бахромой; он принес ей радостную весть, он держит сердце на ладони, льняные локоны его блестят, а во взоре — безбрежная летняя солнечная ясность… Но это длилось мгновение… В ренессансной колоннаде, выложенной черно-белыми мраморными плитами, с прекрасным видом, открывающимся на зеленый морской залив, объятый сумраком, вместо колокольного звона над долинами и виноградниками вдруг заурчал испорченный бачок в уборной, и призрачное видение растаяло, словно ладан. Остались весьма реальные оладьи, шипевшие в горячем масле, да усталое женское тело в байковом халате на сквозняке у открытых дверей мрачного коридора.
Юноша был озадачен тем, что Вернера не оказалось дома. Сегодня двадцать второе октября, и Вернер именно сегодня просил его зайти за ответом. Речь идет о его стихах, сегодня все должно было решиться…
— Ничем не могу вам помочь, молодой человек! Приходите после обеда! Моего мужа сейчас нет дома! Всего хорошего!
Дверь закрылась, но, едва очутившись возле своих оладий, Ядвига почувствовала острую жалость к чудесному юноше. Он до нитки промок, он бос и голоден, и почему бы ей не пустить его в комнату обогреться и не накормить оладьями? Или обедом? И отчего бы Вернеру не напечатать его стихи? Поддавшись благородному порыву, Ядвига бросилась догонять юношу. Открыв дверь, она увидела, что он неподвижно застыл на лестнице, понурив голову, бледный и прекрасный, как ангел. Дождь хлестал по крышам, плакали водосточные трубы, а воздух пронизывал влажный октябрьский ветер, и, когда дверь закрылась перед юношей, колени его подкосились, ноги налились страшной тяжестью и стали будто ватными. В растерянности и страхе перед ливнем он остался стоять под глухой дверью, как нищий. Его приводила в ужас мысль о пустынных улицах, по которым мчатся бурные потоки, а промокшие экипажи стоят на углу, подставив кожаные верха настойчивым струям дождя; он сжимался от внутреннего трепета перед роковым приговором, который должен был решить: быть ему поэтом или нет. Подавленный, в полном смятении юноша не мог сдвинуться с места, а когда дверь чудесным образом снова отворилась и прелестная госпожа в темно-фиолетовом халате пригласила его войти, он решил, что это сон. Юноша вошел в комнату своего кумира, свободного мыслителя, знаменосца и светоча, доктора Вернера, в комнату, заваленную книгами, статуями, картинами, в натопленную комнату с огромным фонарем окна, уставленным тропическими растениями, и милая дама пригласила его отдохнуть и подождать мужа, который явится с минуты на минуту.
Юноша сел и рассказал хозяйке, как он, ожидая назначенного часа, долго стоял под дождем у витрины на углу. Рядом с трехэтажным домом, в котором жили Вернеры, был базар детских игрушек; юноша направился туда, пытаясь унять колотившееся сердце, замиравшее перед решающей минутой. Он рассматривал резиновые мячи, лакированные паровозы и белого курчавого пуделя с нарумяненной, словно у клоуна, мордочкой. Запах резины и крашеной жести, который шел через открытые двери магазина, волнующий запах детских игрушек поверг юношу в глубокую задумчивость; воображение поэта, мерцавшее в его душе, как отсыревшая на дожде свеча, вдруг разгорелось сияющим пламенем, необъятной летней радостью. Радость была беззаботна, как веселые обручи, что катятся по зеленому лугу, как пахучие мячики и красные шары, легка, словно старомодная английская арка, сложенная из кубиков, как пепельное туманное небо и залив с яхтами, что стоят на якорях, покачиваясь на волне, тревожна, как черный султан дыма из трубы корабля, что несется на всех парах в Сингапур, на Борнео, к Гавайям… Маленькие игрушечные портовые города, сложенные из кубиков, завалены тюками корицы, пахучими колониальными пряностями и ананасами, а лунный свет — синий, как чернила, и корабль плывет к Сингапуру… Так, стоя под ливнем у витрины, он написал стихи.
Если госпожа разрешит, он прочтет их…
