И Звонимир Павлас прочитал Ядвиге Ясенской свои стихи. В этот день двадцать второго октября, за три года до войны, Вернер открыл новую звезду нашей лирики; в этот день начался роман, который едва не окончился уходом Ядвиги с этим самым Павласом.
— Постойте! Какой это Павлас?
— Звонимир Тихомир Павлас, редактор «Газеты»!
— Боже, никогда не думал, что Звонимир Павлас, редактор «Газеты», писал стихи! Это та самая «Газета», которая опубликовала фельетон о «ферзевом гамбите» в одном из самых фешенебельных отелей города?
— Да, да, именно она!
— И это тот самый Тихомир Павлас, что напечатал сенсационную новость о «скандале на вилле крупного промышленного магната»?
— Да! Тот самый Павлас, моя единственная возвышенная любовь, к которой не примешивалось ни капли корысти. Вернер и я пригрели его, как сына; Вернер влюбился в него и рекламировал его наперекор всему; я его вымыла, обшила, одела, накормила; он переселился к нам, и Вернер устроил его техническим редактором в «Трибуну». Павлас успешно сдал испытания, затем Вернер выпустил первую книгу его стихов, я носила его на руках, а в четырнадцатом году, когда Вернера арестовали, выяснилось, что обыск сделали по доносу этого самого Павласа. Оказывается, он был платным осведомителем при издательстве «Трибуна». Когда же несколько лет спустя меня арестовали из-за пресловутого кокаина и я приняла цианистый калий, его «Газета» пила из меня кровь в течение всего процесса. Павлас сделал из меня сенсацию на целую неделю! Люди — самые обыкновенные свиньи!
Не успели мы прожить на даче с виноградником и нескольких дней, как однажды на рассвете нас разбудил бешеный лай Лорда. Кто-то стучал в стеклянную дверь террасы.
— Кто там?
— Полиция!
— Что вам угодно?
— Откройте! Я по поводу прописки!
Напрасно объяснял я этому господину, что живу в собственном доме и не счел нужным выполнять излишние формальности, так как обычно вполне достаточно моей прописки здесь в качестве домовладельца. Однако, видя, что господин больше всего интересуется моей квартиранткой, я заполнил анкету, избавившись таким образом от раннего утреннего гостя. Через несколько дней меня вызвали в присутственное место, где подвергли штрафу в тройном размере: первые пять сотен с меня взяли за то, что я не прописался сам; вторую порцию я отдал за непрописанную квартирантку и третью — за то, «что неверными показаниями ввел власти в заблуждение».
В анкете, которую мне предложили заполнить, я сообщал о себе, что по роду занятий я доктор права без службы, развратник, клеветник, любовник, муж, разведенный по причине неверности, прелюбодей, пойманный на месте содеянного, пока что под судом и следствием не состоявший, а в примечаниях: темная личность, моральный урод.
Госпожу Ядвигу я представил властям как трехкратную вдову, распутницу без определенных занятий, которая живет продажей своего тела. В примечаниях: подозревалась в связях с бандой контрабандистов, покушалась на самоубийство, в свое время высылалась за пределы страны, как аморальная личность, а кроме того, является первой супругой шеф-редактора доктора Вернера.
Итак, в доме разврата, сумасшествия и морального разложения я прожил с госпожой Ядвигой Ясенской вплоть до самого процесса. Затем она отправилась в Вену, а я в тюрьму.
Переполненный зал суда, где господину доктору Атиле Ругваю выпала честь открыть процесс, дабы примерно наказать меня за четыре убийства, совершенные господином Домачинским, в этот день более всего походил на мюзик-холл. Сливки высшего общества пожелали присутствовать при разоблачении параноика, которого раньше никто не подозревал в незаурядном таланте устраивать столь громкие публичные скандалы, во-первых, обладающие сами по себе необыкновенной притягательной силой, а кроме того, подлежащие строгому пресечению, как явная и, к счастью, неудачная попытка смутить общественное мнение.
На сенсационную судебную премьеру собрались все: Сандинета и Пипа, Боби и Роби, Муки и Куки, Буки и Цуки, Теди и Меди, Беби и Леди, Текла и Мими, Дагмар Варогонская со старой Аквацурти-Сарваш-Дальской и юной Аквацурти-Менцетич-Максимирской — словом, весь свет, который имеет, как известно, незыблемые суждения относительно устоев общественной жизни, поигрывает в бридж, убивает несносную скуку плоскими анекдотами, варит мыло, спекулирует марками, штампует ночные горшки, кует замки и цепи, торгует пряностями и мехами и, таким образом, не покладая рук трудится на благо простого народа.
