А ежели присмотреться, скажем, к какому политическому деятелю, — так он что твой козел болтливый, который по конюшне носится. Толку с него никакого. Нам бы работяг, чтоб вымели метлой нашу хижину, да только таковских нету и метлы в руках не видать; наши деятели знай себе бегают вокруг нас да уговаривают: мол, ты мне шарик, а я в долгу не останусь. Политику делать, что рыбу в мутной воде ловить. Слепых поссорить нетрудно… Крикни только: «Эй, слепой, возьми монетку». Ну и пустятся они в драку. Потому, каждый думает, что денежку другой взял. Вот и наша политика из стороны в сторону болтается, не хуже гороха в кастрюле, пока хозяйка туда колбасы не накрошила. Свистун на свистуне сидит, свистуном погоняет. Я одно знаю: что длинно, то нужно постричь. Заяц, когда получит заряд дроби, падает на свой косматый зад, ну а мужик, господин доктор, известно — на голый. Мужик вроде улитки, и каждый может раздавить его вместе с его домом, что теперь «автономной культурой» называют. Конешно, если уж нет своего автомобиля, так и автокультура сгодится!.. У других, говорят, и этого нет. Вполне возможно. Конешно дело, есть или нет — я не проверял. Про себя же могу сказать: мужику у нас и на войне, и в миру, и в области, и перед комиссией какой — повсюду один почет: «Эй, ты, свинья ленивая, невежа, подь суды! Дай-ка! Плати, мошенник, ворюга, бездельник, вражина чертов! Принеси, вымой, сбегай за папиросами, башмаки почисть, приготовь завтрак! Ложись, черт тебя побери, встать, сволочь, раз-два, раз-два, бегом марш! Вперед! Вперед! Пали, тра-та-та-та… Чиндера-пум, пум». А выходит, больной здорового везет, а от этих самых параграфов все гниет…
Нет у нас порядка. Другое дело, если бы каждый воробей знал, что ему и зернышка не унести — вот тут и была бы настоящая политика! Не может одного понять наше начальство: лучше ехать по-цыгански, чем идти пешком по-господски! А мы стоим, как перед живодером, с петлей на шее и нюни распустили — ох да кабы, — и все чудес ждем. Такие дела!
Вот ежели бы кто меня спросил про крестьянскую землю — это я бы по первой статье все как есть растолковал. Все поля, что лежат между Храстовьем и Пустиком, на Блатном Ярке и на Ярешине, известны мне не хуже, чем землемеру. Да вот, извольте рассудить сами — как идти от Петаньков к Турчинову, так там дубовый и ясеневый лес переходит в песчаный пустырь, а в Храстовье перед церковью земля мягкая, словно пух; хороша она и на лугу, возле леса у капеллы Вероники. Там под Блатном есть долинки маленькие, сыроватые они, но земля неплохая. Под вербой она, правда, паршивенька, но на открытых местах — просто на зависть. Если вспашешь перед Успеньем — урожай получишь на славу… В Пустике земля сухая, есть и овраги. Фасоль в тех местах лучше и не сажай! Под Градищем глинистая почва, а уж куда лучше там кирпичный завод поставить, чем с кукурузой маяться.
Да разве мужик — хозяин над землей? И еще вам одно скажу. Ежели унаследовал ты от отца полрала[92] целины необработанной, так не вздумай ходить в котар[93] и просить, чтобы тебя от земельного налога освободили, потому начальству неинтересно песчаники да целину от плодородных участков, какие, к примеру, в Буквосече, отличать. Мужички в Буквосече недаром так нос к небу задрали, что дождь в ноздри заливает… А что делать нам, беднякам, когда нас в Вугерском Горнем не наделил господь бог рассыпчатым черноземом, что между пальцами проскальзывает, словно жемчуг, и что в Езушеве продают по семь-тысяч за рал… Зато виноград у нас хорошо родит, ежели только не сожрет гроздья мразь какая-нибудь, да птицы не склюют, да мороз или град не побьет… Вот и выходит: спроси меня, Валента Жганеца, про землю, так я, почитай, каждую делянку между Буквосечем и Ярешином от доски до доски наизусть опишу, а вот ежели вы, господин доктор, разговор о ткацком деле заведете, тут я и спрячу язык за зубы. Бывало я целые дни на свою бабку гляжу. Она, видишь ли, ткать была мастерица. А по мне, так этот самый станок хуже чертова логова: попадешь туда — и пропадешь ни за грош. И до чего же хитро устроено! Челнок сквозь пряжу так и скачет туда-сюда, словно чиж в клетке, с одной нитки на другую, а я никак в толк не мог взять, как это все одно с другим вяжется и все четко так движется — и шпульки, и педали, и нитки, и все так легко и свободно соединяется, и рамка никогда в стояки не ударит — ну, просто так и чудится, что кто-то премудрый внутри спрятался и дирижирует всей этой махиной. Однажды бабка моя изволила уйти в церковь, было это раз на Всех святых, а я после оспы дома лежал. Она за дверь, а я — к станку. Сел за него и пустил, словно заправский ткач… Тут все зарычало, зафырчало, затрещало, а я и вовсе запутался во всех этих нитках, в основе, в утке и в самой машине, пряжа у меня переплелась, скрутилась в узлы, нитки оборвались, а когда бабка из церкви возвратилась, угостила она меня так, как не всякого телка, что в помидоры забрался, угощают…
