Майским утром, когда произошел постыдный инцидент в Сикстинской капелле, я был скорее меланхоличен, нежели взволнован. За окнами цвела солнечная весна, а в церкви стоял полумрак: треть потолка была покрыта лесами, и там, высоко над головой, живописец беспечно насвистывал танго. Я сидел в глубине огороженной передней части церкви возле решетки, рассматривая галлов, тевтонов, варваров, проходящих, подобно стаду двуногих животных, перед «Страшным судом». Вот уже много веков перед этой картиной проходят толпы людей; здесь увидишь и провинциального капеллана с лорнетом, и худосочную, близорукую старую деву, по всей вероятности англичанку с доходом в две-три тысячи фунтов стерлингов, приносящих в год верных четыре процента, и маленькую хрупкую женщину, страдающую базедовой болезнью, что плетется в хвосте большой группы французов, предводительствуемой экскурсоводом, который, отчаянно жестикулируя и заикаясь, пытается растолковать торговцам галстуками и сардинами… замысел Пинтуриккио[115], воплощенный художником в левом и правом фрагментах… Длинной очередью влекутся под бессмертной фреской Микель Анджело варвары, которые отличаются друг от друга разве что значками, украшающими их грудь; все эти трехцветные кусочки эмали, ликторские пучки свастики, велосипеды в миниатюре, кружки́, звезды, глобусы, лилии и кресты носят с вызовом, словно цветок в петлице, а кроме того, они свидетельствуют о приверженности их обладателей к тому или иному мировоззрению, олицетворяющему безумный век, лишенный своего интеллектуального, эстетического и морального лица, век, производящий велосипеды и ночные горшки, век, изобретший самопишущие ручки и эсперанто и стремящийся в рекордно короткий срок выпустить на рынки сбыта побольше дешевых эсперанто и ночных горшков, чтобы достичь единственной цели — прибыли… Идут прославленные представители века, проповедующие учение Христа с помощью оркестров ударных инструментов и скаутских униформ, с помощью железной дисциплины вздвоенных рядов, шагающих с флагами под грохот барабанов и тарелок (спартанские игры в новом вкусе, с непременным фейерверком, который обожает народ). Систематически уничтожая все человеческое в человеке, играя обезьяньим хвостом своей глупости, толпа дикарей с эмалированными значками в петлицах устремилась в Сикстинскую капеллу. Какой смысл заключен в их разделении по принципу принадлежности к железным штампованным «мировоззрениям», и что привело их сюда?
В глубине капеллы, над алтарем, в адскую пропасть, как бы разверзшуюся внизу, в пропасть без дна и без края, низвергалась страшная лавина коричнево-синих тел беснующихся грешников. Пятна смятенных лиц, едва различимых в полумраке, гроздья нагих, сведенных судорогой тел, то распростершись, подобно птице, то вырываясь и моля, то плача, то дико воя, дьявольским водопадом стремительно летят в преисподнюю, и весь этот жуткий поток вздувается волной сине-черного знамени, словно поднятый атлетической рукой мертвеца, который подает нам таинственный знак, перед тем как навек раствориться в небытии.
Раствориться в небытии? Это недоступно разуму. Исчезнуть навек? Но человек, сидящий на скамье у решетки между упитанной парой и старой девой англичанкой и наблюдающий за своими современниками, знает наперед, что эти прожорливые козы, которые блеяли некогда на склонах Палатина и Форума, с такой же беззаботностью будут блеять и впредь над прахом грядущих веков.
С улицы доносилось щебетание ласточек. Голубиные тени мелькали в окнах, окованных свинцовыми рамами, за которыми звенело майское утро Рима; в церкви было холодно, как в подвале; под сводами гулко разносились, напоминая мне канонаду, нарушившую покой станции Брзезинка, шаги любопытного стада туристов, этих двукопытных животных, что довольно облизывают ноздри, слушая международного Хлестакова, а иначе чичероне, за пять лир в час способного круглые сутки, не умолкая, трещать: «Le plafond, qu’on peut examiner plus commodément avec les miroirs, a été commencé par Michel-Ange le 10.V.1508 et achevé le 31. octobre 1512»[116].
Однажды, оказавшись в колоннаде Бернини[117], я попытался, как всегда, по эстакаде Скала Реджия проникнуть в Сикстинскую капеллу, но страж в форме швейцара остановил меня копьем, объявив, что теперь вход в церковь с улицы Льва.
