И надо же было случиться, чтобы мое невинное восклицание, обращенное к самому себе, раздалось между двумя фразами господина генерального директора, прозвучав в наступившей тишине с роковой значительностью. Впоследствии нашлись свидетели, утверждавшие, будто я вскочил со стула и, сдернув со стола скатерть, заорал, как сумасшедший, обозвав гостей моральными уродами, высунул язык, показал присутствующим нос и скрылся в винограднике, словно фавн. Все это не имеет ничего общего с истиной. Тихо, с приглушенным меланхолическим вздохом, углубленный в свои думы, я сказал, комментируя сам для себя услышанный рассказ, что все это носит нездоровый характер, и вовсе не собирался вступать в дискуссию с глупцами, которые так и не приобщились к логике, не сулящей им ничего хорошего. Если мое восклицание и таило в себе некий скрытый смысл, так он не простирался дальше своеобразного зарока не тратить время на пустые разговоры с безмозглыми паяцами, которые живо напоминали мне неодушевленные образцы общественного товара.
Но случилось то, чего я никак не ожидал. Замечание, без всякого намерения слетевшее с моих губ, подобно ракете, взвилось над столом, окутанным облаком дыма, уставленным серебряной посудой, над лампами, над масками.
Господин генеральный директор, эта жирная туша с надутыми губами и глубокими морщинами, изрезавшими низкий тупой лоб, силившийся в этот момент раскурить третью гаванскую сигару, окинул меня угрюмым взглядом и замер с поднятой правой рукой, в которой горела зажженная спичка; забыв про гавану, но все еще держа ее у рта, он живо обернулся ко мне и спросил с оттенком удивления, что, собственно, я имею в виду под словами «кровавое злодеяние».
— Признаюсь, решительно все: ваш рислинг, четырех убитых, которых вы называете «бешеными псами», и тему, избранную вами для застольной беседы…
— Простите, прошу покорно, не понимаю, не понимаю, — бормотал господин директор, с надеждой ожидая от меня дальнейших объяснений и пользуясь паузой, чтобы сделать две-три затяжки, пока не потухла спичка.
— Что же вы считаете морально нездоровым явлением? Как это вы сказали, «злодеяние»? Да еще кровавое?
— Да, господин директор, бахвалиться убийством четырех человек низко. Правда, бывают обстоятельства, когда ничего другого не остается, как стрелять. Но хвастать убийством могут только преступники. Именно это я имел в виду, говоря о морально нездоровом явлении.
— Не значит ли это, что вы одобряете дезертиров? Н-да-с, в таком случае мне остается пожалеть, что я не отправил вас вслед за ними! Вы были бы пятым.
Легкое опьянение и облака дыма не могли скрыть интонацию заправского унтер-офицера, решившего приструнить солдата. Ночная бабочка отчаянно забилась крыльями о стеклянный матовый шар, затем все стихло. Лампа, горевшая над блюдами с виноградом и сластями, показалась мне необычно мутной, она напоминала тусклые фонари, освещающие погребальные колесницы. Все глаза обратились ко мне, безмолвно спрашивая, почему я молчу. Я чувствовал себя актером, который забыл свою реплику, и, зная, что провал неминуем, с тоской ожидает занавеса.
Я сидел не шевелясь, уронив правую руку на скатерть и, ощущая толчки своего сердца, осторожно вертел ножку бокала между двумя пальцами, разделенными острыми гранями хрусталя. Сердце отсчитывало удары: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Гости в ожидании ответа окаменели, словно позируя незадачливому фотографу, который давно уже скрылся под черным покрывалом, и утомленная публика не чает, когда же наконец щелкнет аппарат и снова закипит веселье и польется вино, а шутки и смех устремятся ввысь, поднимаясь к луне, как бедная бабочка, что после смертельной борьбы вырвалась из полого шара и взвилась над аркой террасы, исчезая в зеленых далях теплой сентябрьской ночи.
