Флорияни Р. М., являвший собою совершенный образец старомодного бонвивана, которого с одинаковым успехом можно было принять за отставного метрдотеля и духовное лицо — добродушный, с толстым висячим подбородком в стиле восемнадцатого столетия, всегда корректный, старательно отутюженный и более чем тщательно одетый, с непременной парой перчаток в левой руке, придающих ему облик абсолютно приличного господина (которого, однако, досадно выдает белье, вылезающее из-под манжет), этот безупречный старый барин, не забывающий предупредительно угостить собеседника из массивного золотого портсигара с монограммой и бриллиантовой кнопкой, предпочитавший первым приветствовать своих знакомых не столько потому, что он безукоризненно воспитан (и одет), сколько из твердого убеждения, что скромность — лучшее украшение потомственного дворянина из старинного рода, этот уравновешенный джентльмен с чуть приметной искривленностью фигуры и едва уловимым шарканьем правой подметки о мостовую, человек с умеренными движениями, вкусами, взглядами и страстями, господин, прослывший самой учтивой личностью в нашем городе в силу всех этих качеств, никогда не имевший ни вздорных ссор, ни серьезных столкновений с окружающими, — первым не ответил на мое приветствие. За партией покера в клубе он демонстративно высказал одобрение Домачинскому, полностью поддержав его мнение о том, что меня необходимо застрелить, как «бешеного пса»…
Этой же точки зрения придерживались господа Сарвашевы, которые с особым рвением распространяли, я бы даже сказал популяризировали, ее. Господа Сарвашевы были третьим поколением высокопоставленных чиновников. Отпрыски благородного рода голубой крови, почти все являлись юрисконсультами торговых фирм по продаже автомобилей и пишущих машинок и были убежденными франкмасонами и ротарианцами[67]. Волею судеб я вел с ними запутанный процесс о наследстве, на которое претендовала моя супруга Агнесса, и, признаюсь, не питал сколько-нибудь заметной симпатии к членам этой уважаемой фамилии. Благодаря моей жене, приходившейся кузиной Сарвашевым, я был введен в закулисные махинации семейства светских авантюристов и имел возможность наблюдать за несчастными созданиями, несущими кару за грехи прошлых поколений, которые творят суд сообразно своей выгоде, добиваясь наследства, спокойно переступают через покойников, через разбитые судьбы и разоренные очаги, низкопоклонствуют перед заграницей, готовы оказать любезность каждому, кто им хорошо заплатит; я откровенно презирал царских советников, удостоенных наивысших наград, скупых домовладельцев, ведущих нескончаемые тяжбы со своими жильцами, и поэтому нет ничего удивительного в том, что они решили взять реванш. Период абсолютизма внес некоторое разнообразие в послужной список Сарвашевых, которые подарили стране одного из китов австрийской осведомительной службы, с чьей легкой руки национальный позор, возведенный в степень государственной миссии, почитался в семье Сарваш-Дальских славной традицией. Один из младших отпрысков этого блистательного рода, Эгон Сарваш, надутый представитель так называемого высшего общества, посвятивший себя продаже противозачаточных средств, патологически легкомысленный в любовных делах, имевший на своем счету три бракоразводных процесса, которые я вел за два года, сладострастник, погрязший в безнадежно запутанных и нечистоплотных интригах, амурный деятель, удовлетворявший свою клиентуру как женскими, так и мужскими услугами, много потрудился, распространяя слух «об адском котле моего брака, достойном пера Стриндберга и Питигрилли»[68]. Именно Эгон помог мне выяснить, что Агнесса «самая несчастная женщина на свете, заветная мечта которой — избавиться от моего пьянства, разврата и насилий».
Ужасно, но тем не менее факт — за несколько драматических дней я узнал о собственной жене больше, чем за многие годы унылого аптекарского брака. До того самого момента, когда мной был учинен скандал Домачинскому, я и не подозревал, что во всем мире ни одно живое существо не испытывает по отношению ко мне ненависти, более страстной, чем моя верная подруга.
Вдова австрийского генерала Аквацуртия, Амалия Аквацурти-Сарваш-Дальская, знаменитые деды и прадеды которой имели обыкновение заканчивать свой жизненный путь в сумасшедших домах, где они выдавали себя то за королей, то за пап, то за адмиралов, утверждая таким образом свое величие, — эта старая кривозубая, слабоумная уродина, напоминающая птицу, подхватила талантливые измышления своего внука Эгона и, превратив свою фельдмаршаллейтенантскую квартиру в провинциальную почту, доводила до сведения каждого, что я замучил до смерти свою жену невоздержанностью, вспыльчивостью, ужасными извращениями, заразил ее в довершение ко всему неприличной болезнью и, запутавшись в долгах, привел дом к полному разорению, что неопровержимо свидетельствует о необходимости отправить меня в сумасшедший дом, и не как адмирала, папу или царя, а как самого заурядного идиота.
