— Я привез и второе письмо, а именно от великого визиря Али-паши, скрепленное печатью Высокой Порты. Из сего послания высшие советники вашего королевства смогут узнать, каким надлежит быть посольству и какими путями следовать в Стамбул. Вам же всем, сподобившимся услышать посредством меня голос самого султана — да ниспошлет ему аллах мудрости и долголетия и да продлится род его до скончания света! — желаю, чтобы уберег вас аллах от телесной немощи, бедности и рабства. Да исполнится воля владыки мира. Аминь.
Затрубили трубачи, и загремели барабаны. Король Фридрих сошел с трона и обнял за шею, начисто позабыв об этикете, турецкого посла, оглушив его ласковыми речами, из которых Мехмед-ага не понял ни слова.
На дворе в это время собрался народ. Все потешались, указывали пальцем на турка, удивляясь его кафтану и острым туфлям, и кричали ему ура.
Мехмед-ага торопился к королеве. Она убедила Фридриха разрешить ей разговор с послом с глазу на глаз, в присутствии лишь двух толмачей — драгомана и пажа Иржика из Хропыни. Она собиралась вести беседы не от лица чешской королевы, а как дочь короля Англии и Шотландии.
Королева сидела в высоком кресле, расправив свои юбки вокруг ног как лепестки розы. Она была туго затянута в корсет, чтобы сторонний глаз не заметил ее благословенного положения. Из-под глубокого выреза платья выступали ее ослепительно белые маленькие груди. Шею королевы троекратно обвивали нитки жемчуга. Бриллиантовая диадема в виде звезды украшала ее волосы. Королева напоминала Титанию{88}, зеленоокую повелительницу эльфов из пьесы Шекспира, которую в месяце марте, когда Фридрих был в отъезде в Лужице, давали в Граде английские комедианты.
Бесси спросила у Иржика, как она ему нравится.
Тот ответил восхищенным взглядом.
Но в это время сам чауш Мехмед-ага, сопровождаемый толмачом, вступил в залу и троекратно пал ниц.
Королева произнесла:
— О делах нашего королевства вы имели беседу с королем и его советниками, я же хочу поговорить с вами о вашей прекрасной стране и ее могущественном повелителе. Скажите, султан Осман молод?
Драгоман с лицом и статью Илиона перевел слова Мехмеда-аги:
— Мой господин молод. Когда два года назад он взошел на падишахский престол, ему не было и четырнадцати. Но уже тогда сердцем и умом он походил на самых великих мужей своего рода — Мухаммеда Второго и Сулеймана Первого{89}. Он прекрасен обличьем и храбр душой, он непревзойденный наездник и меткий стрелок из лука. Султан обладает всеми воинскими доблестями, но стремится к миру. Он предпочитает жить в походном шатре из ковров и полотен, цвета которых выбирает сам. Ненавидит трусов и лжецов. И по этой причине ему крайне противен низложенный с чешского престола Фердинанд.
— Посмеете ли вы передать своему господину слова дочери английского короля? Его жены не будут ревновать?
— Почту за честь передать слова вашего королевского величества и присовокупить описание вашей несравненной красоты.
— Не будь я чешской королевой, то ничего бы не имела против стать одной из жен султана.
Это прозвучало столь неожиданно, что чауш не сразу нашел подходящий ответ. Но, подумав, сказал:
— Среди жен султанов бывали прекрасные россиянки, гречанки и венецианки. Отчего бы не записать в османскую историю красавицу с британских островов?
— К сожалению, мне придется удовольствоваться лишь дружбой, которую ваш повелитель обещает моему супругу, — печально сказала королева.
— Дружеское расположение султана подобно лучам солнца — тот, кто удостоится его, — богатеет и крепнет, от кого же он отвернется, — будет жить в вечной ночи, — вещал чауш, с удовольствием всматриваясь в глаза Елизаветы.
— Скажите своему господину, что дружба с королем чешским — это мост к дружбе еще более крепкой и полезной для его державы. От нас ведет дорога к моему отцу, повелителю островов, обладателю кораблей и пушек, повелителю заморских владений от холодных морей до жарких стран. Возможно ли представить себе что-то прекраснее союза двух столь могущественных владык!
Она понимала, что лжет и не имеет права выступать от имени своего отца. Но преподнесла свою ложь ласковым и напевным голосом по-французски, а на турецкий ее слова переводил греческий драгоман. Зачем она призвала на эту беседу Иржика? Тот стоял за ее креслом и хмурился.
Королева продолжала:
— Моим извечным искренним желанием было видеть опору вашего могущества и славы вашего властелина нигде иначе, как на Дунае, Влтаве и Одре. Я счастлива слышать, что бесчинства, совершенные Фердинандом на этих землях, ваш господин считает тиранией. Но число семь приносит удачу. Семь богатых и славных земель — Венгрия, Чехия, Моравия, Силезия, Лужицы, Австрия и Трансильвания — воспряли духом и в гневе своем сокрушают господство вероломного габсбургского рода. Повторяю, все это я говорю не как королева. Но нет сил совладать с охватившей меня ненавистью, и я от души рада услышать слова вашего повелителя и господина, о ком известно, что и он всем своим юным и храбрым сердцем также ненавидит кривого рыжего из Вены.
