— Мне так хотелось назвать его Пршемыслом, — начала она, и Иржик переводил ее слова, — ведь он родился в этом славном Граде. Но я верю, что когда-нибудь он примет имя Пршемысл. Пусть вырастет и рассудит сам, как ему поступить. Невестке не пристало перечить свекрови. Во всех спорах — пусть хоть и об имени для внука — последнее слово всегда остается за свекровью, не так ли, благородные дамы?
Она заведомо лгала, зная, что пфальцскую свекровь Юлиану ничуть не занимал выбор имени для ребенка. Это Фридрих приказал назвать мальчика Рупрехтом. Но благородным супругам коншелов слова ее пришлись по душе.
Понравилось им и угощение королевы — калачи с творогом, повидлом и маком, какие пекут на святого Вацлава.
Дамы восторгались маленьким принцем. Затем королева сама отнесла ребенка, изображая заботливую мать, хозяйку и няньку одновременно. Вернувшись, она вздохнула:
— Трудно с детьми. Особенно если, вроде меня, рожаешь каждую зиму.
Дамы сочувственно кивали.
Оживившись после вина, королева предложила всем усесться запросто кружком возле камина, как на посиделках.
— Кто нынче не нуждается в деньгах? — начала она с улыбкой. — Но больше всего их поглощает война. Мой супруг отдал на войну все, что имел. Двести тысяч золотых одному только войску в Нижней Австрии. Мне уже начинает казаться, что он готов пожертвовать на чешскую войну всем Пфальцем. Лишь бы еретик испанец не обрушился на Чехию. Довольно нам Бюкуа с Максимилианом и предательского удара Иоанна Георга Саксонского, лютеранина! Наемным войскам нужно платить. Не то они, не дай бог, взбунтуют и перейдут на сторону неприятеля. Что тогда! Страшней беды не придумать! Мы пока еще не призывали к оружию земское ополчение. Берегли кровь ваших сыновей и братьев. Но потому и просим вас — дайте нам хоть сколько-нибудь денег, чтобы заплатить солдатам! Кто любит своих детей и не желает видеть их растоптанными пятой тирана, тот должен услышать нас. Вот я перед вами без золота, жемчугов и бриллиантов — все отдала на войну. Отец прислал денег на военные расходы. Лондонские купцы, викарии и сам архиепископ Эббот собрали для нас деньги, датский король Кристиан, мой дядя, тоже послал деньги на военные нужды. Весь протестантский мир стал храмом, где приносят лепту свою на благое дело нашей святой веры.
Она снова заведомо лгала, но сладкозвучной сиреной пропела последнюю фразу:
— Вдова положит на блюдо грош, купец — три талера, его жена — свое золотое украшение, а дочь — серебряную ложку из приданого. Да воздастся дающему! Вы даете не императору или королю. Вы даете самому богу!
Благородные дамы долго молчали. Потом спросили, собираются ли и дворяне расставаться со своими сокровищами.
Королева вспыхнула, словно заря. Сжала кулаки:
— Не отдадут добром, отберем силой!
Дамы одобрительно загалдели.
Тут встала Катержина, жена писаря Микулаша, и сказала:
— Первое сословие, давая, дает от избытка, второе — тоже не от бедности, третье — от достатка, ну а четвертое пожертвует последним грошом и в придачу своей кровью. Призовите четвертое сословие!
— Призовем, — пообещала королева.
Скрепив свое обещание рукопожатием, они посулили дать все необходимое. Королева не преминула заметить:
— Это всего лишь ваша ссуда королю и мне. Как только придут деньги, посланные моим отцом окольными путями, чтобы не перехватил неприятель, мы возвратим все, и с процентами.
Упоминание про проценты также пришлось купеческим женам по сердцу. Только Микулашова Катержина, уходя, не сдержалась:
— Жены гуситов воевали не за проценты! Уж если вы захотите нашей помощи, мы не пожалеем последней капли крови!
— Я хочу вашей помощи, — сказала королева.
И отдала приказание развезти всех по домам в каретах.
Точно так же часом позже распорядился и король, аудиенция коншелов у которого продлилась несколько дольше, Коншелы сильно обижались на алчность и произвол панов, которые знай выгребают деньги, изводят народ барщиной, продают войскам и в город пшеницу и фураж по дорогой цене, а в своих замках пьянствуют, объедаются и предаются разврату, словно поджидают пришествия антихриста, и загодя спешат потешить плоть обжорством и беспутством.
— Толкуют о святой вере, а сами тешат беса, — жаловались коншелы на панов. И обещали, что сами они, пражские протестанты, пожертвуют животы свои и имущество, ибо понимают, что настал последний час и антихрист воистину стоит у врат наших.
Как обещали, так и сделали.
