Не громыхай тут единственная пушка, заволакивая синеватым дымом левый фланг построенных в колонны войск, зрелище это сошло бы за военный парад. Да и сама пальба казалась веселой и беззаботной, даже артиллеристы посмеивались, глазея на высокое пламя пожаров над Ржепами и разбегавшиеся в разные стороны как муравьи серые фигурки насмерть перепуганных конных и пеших антихристов.
Не таким представлял себе Иржик поле брани. Ему думалось, что сквозь огненные врата попадет он в ад и сумятицу боя. Что небеса над полем битвы всегда хмуры и исторгают молнии. А между тем мирно светило холодное осеннее солнце, и на голых деревьях заповедного леса каркали вечно угрюмые вороны. Они даже не соизволили разлететься. Бряцание оружия и гомон голосов напоминали суматоху, которая предшествовала торжественному смотру английского полка на площади в Брандысе, когда сэр Гоптон заставил своего коня опуститься перед королевой на колени. Правда, все три маршала — Ангальт, Гогенлоэ и Турн — были возбуждены и поглядывали друг на друга с неприязнью. То, что казалось правильным одному, вызывало насмешки остальных. Но говорил только Ангальт, он распоряжался и приказывал, а Гогенлоэ и Турн молчали. Смолчали они и когда при виде мушкетеров Гогенлоэ Ангальт раздраженно бросил:
— Я слышал, что ваших кнехтов не приводили к присяге. Но это не дает им право так ломать строй. Разбрелись тут, как коровы на лугу!
Гогенлоэ с радостью бы возразил, что полк Бернарда из Турна не ознакомили даже с артикулами военного уложения, но перед полковниками и капитанами решил промолчать.
Если уж в такую минуту генералы заботились прежде всего о равнении в строю, то что уж говорить о полковниках и капитанах! Да и могла ли волновать пфальцских, штирийских, австрийских и савойских баронов судьба города и всей страны? Ведь это был не их город и не их страна! Что за дело им было до этой самой Белой горы? Для них это не были распахнутые ворота к дорогой сердцу Праге с ее величественными дворцами, с красавицей Влтавой и священным Градом. Для них это была всего лишь местность, удобная для баталии, с хорошим обзором и преимуществами для обороняющихся, в то время как неприятель, вынужденный подниматься в гору, оказывался в невыгодной диспозиции. Для них это было обычное сражение, каких они много провели на службе у испанцев, нидерландцев и австрийцев, а выиграют они его или проиграют — это уж как сподобит господь бог — вершитель всех сражений. Все равно они получат свое жалованье и положенную долю трофеев. И снова отправятся в путь. Неважно под чьими знаменами.
Это не говорилось вслух, но было написано на их жестоких и бесстрастных лицах.
Откуда-то из заповедного леса донесся треск итальянского барабана — к летнему дворцу «Звезда» подходили части королевской гвардии, чтобы вместе с веймарской пехотой залечь в засаду под деревьями и на болотистых обочинах дороги.
— Для чего их там прячут? — проворчал Турн. — Чтобы с ними ничего не случилось?
Но когда Ангальт-старший поинтересовался наконец мнением Турна о диспозиции войск, тот весело загудел:
— Сами небеса не нашли бы более удобного места для битвы. Город — за спиной, позиция — на горе, образцовый ordre de bataille[21], неприятель там, внизу, совсем должен потерять голову, чтобы решиться принять бой. Они отойдут на север.
Турн все еще не допускал мысли, что именно сегодня быть решительной баталии.
Но изменил свое мнение, узнав о ночном побоище в Рузыни, где было перебито немало мадьярских драгунов, и еще, когда ему показали мост через Шарецкий ручей и болото вдоль него, уже занятые войсками Лиги, которыми, как донесли лазутчики, командовал валлонский генерал Тилли.
В сопровождении Иржика Турн поскакал на правое крыло, к мадьяру Корнишу, который силами трех эскадронов своих драгунов стоял у самого леса за моравскими рейтарами полковника Штубенфолла. Корниш, хмурый как черт, грыз сырую свеклу и даже не привстал, когда маршал остановил перед ним коня.
— Gruß von Bornemisza[22], — звучно гаркнул Турн, но Корниш продолжал глядеть в землю.
— Борнемиса лежит в лазарете Святого духа и уже вылечился от лихорадки, — объяснил Корнишу Турн.
— Nem tudom[23], — не понял Корниш.
— Sag’s ihm auf welsch[24], — приказал Турн Иржику. Но Корниш не понимал и по-французски. Подскакал полковник Штубенфолл, который во время турецких войн довольно долго прожил в Венгрии. Он доложил маршалу о прибытии и предложил свои услуги в качестве переводчика.
