— На Белой горе расположилось на отдых чешское войско. Ангальт и Гогенлоэ лежат в постелях эрцгерцога Фердинанда и Филиппины Вельзер{111}. Отцвели анемоны. Опали желтые листья. Солдатам скорее всего не позволят разжечь костры. Они трясутся от холода, озлоблены. Лондонские карманники из полка Грея давно уже разбежались. С нами остались лишь вечные искатели приключений, чей хлеб — война. Сэр Гоптон поправляется от раны, которую получил у Писека. Я велела позвать его на обед. Будет воскресный прием для господ Конвея и Вестона, которые все еще не получили ответа от Фридриха. Это я запретила ему отвечать, покуда наш спор не решит оружие. Оно еще может перевесить чашу весов в нашу пользу.
— Прага должна выстоять, — неуверенно заявил Иржик.
— Я хотела быть чешской королевой, — вымолвила Бесси.
— Вы и так чешская королева.
— Возможно, еще день или два, — сказала она. — А я хотела быть вдовой Фридриха, как Мария Стюарт, которая была вдовой лорда Дарнлея и правила сама. Я хотела родить чешского короля от тебя, Ячменек! Ты мог стать моим Босуэлом, только более счастливым, потому что ты не такой бесноватый. Но теперь я вижу, что все это несбыточные мечты. Холопов нам не поднять, и никто не сделает из них новых гуситов. Паны не хотят, земаны не могут, а горожанам все безразлично. Королевство гибнет, раздираемое изнутри. Один турок мог бы помочь. Но все боятся турка. Даже пан Будовец. Ты боишься турка, Ячменек?
— Если он за нас, то чего бояться?
— Почему ты не ложишься, Ячменек?
— В такую-то ночь?
— А Фредерик спит… И потому я не с ним, а с тобой. Ты и только ты помог мне выстоять в этом замке. Меня не страшили ни чары, ни грехи, ни следы засохшей крови, которой обагрены все здешние камни. Даже покойного Рудольфа я не боялась, когда ночью ходила по длинным коридорам. А ведь я видела, как он подкрадывается на цыпочках и колет шпагой свою тень на стене. Сто лет созревала здесь война, вести которую пришлось нам. Двести лет вас ненавидят, боятся, презирают и преследуют. За то, что вы восстали против всего света. Двести лет терзает вас ваша злая судьба. И вот теперь, глядишь, и кончилась бы эта буря. Вы могли бы выплыть в тихую заводь. Но у вашего корабля нет кормчего. Вы искали его на чужбине. Вот он спит рядом и верит, что находится под охраной десницы господней. Так бы спокойно он лежал, если бы был мертв. Но никто его не убьет.
Иржик грустно посмотрел на нее.
— Доктор Есениус, — продолжала королева, — сказал, что на этот раз беременность протекает тяжело. Наверное, так оно и есть. Потому что я ношу в себе внука служанки, которая рожала в ячмене и зубами перегрызла пуповину. Тебе на радость зачала я этого ребенка на покрывале из белых цветов. Я не знала любви, но это дитя люблю какой-то странной любовью, первого из всех моих детей.
Зарево над Страговом угасало. Это догорели сожженные деревни. По небу плыла ясная луна.
В Зеленую комнату шумно вошел граф Генрих Матес Турн. Не извинившись за вторжение, он с грохотом сел за стол.
— Не могу спать, миледи, — загудел он. — Я искал вас. Знаю, вы как вино будоражите кровь. Вы тоже ждете завтрашнего дня? — Он грохнул кулаком по столу. — Мне хотелось увидеть вас перед завтрашней битвой. Мы выиграем ее, потому что нам надо ее выиграть. Императорские войска остались без вождя. Лазутчики донесли, что Бюкуа ранен. Позади них пустой и сожженный край. Без хлеба им нельзя, а когда отгоним их от Праги, они опрометью побегут на север к Лабе искать полные амбары. Но крестьяне скорее спалят зерно, чем отдадут им, не позволят они антихристу напечь из него хлеба. Скотину крестьяне побьют. А потом по пояс навалит снега. Максимилиан надеется до рождества поспеть в Мюнхен. Он отойдет, и тогда — конец второй войне. Первую мы, можно сказать, выиграли, когда я ворвался в Вену, и только этот проклятый Дампьер спугнул моих вояк. Впрочем, дьявол уже унес его в пекло. Потом будет третья война, когда мы вторгнемся в Баварию и разгоним Лигу. Бетлен захватит Штирию и Вену. Турок пошлет в Буду своих янычар. И будет четвертая и пятая война, а потом — победа! Вы станете императрицей, королева!
Она рассмеялась.
— Не верите? Даже вы перестали верить? А король?
— Спит…
— Пусть спит. Пускай проспит хоть весь завтрашний день. Завтра в храмах прочтут слова Евангелия: «Итак, отдавайте кесарево кесарю, а божие богу».
Мы разгромим императора и возблагодарим господа. Пока король спит, мы выиграем битву. Пойдешь со мной, Ячменек?
У Ячменька загорелись глаза. Он перевел вопрошающий взгляд на королеву.
— Иди, иди, Иржик! — радостно вскричала она.
— «Наш господин бояться не велит…» — запел Турн. Чешские слова он коверкал, но мелодию выводил верно.
Медленно отворились двери. Вошел Фридрих, босой, в ночной сорочке. Протерев глаза, он спросил:
— Что, уже утро, Бесси?
— Идите спать, сэр, — сказала королева.
Турн непочтительно засмеялся.
— Мне показалось, я слышу торжественный марш моих войск, — объяснил Фридрих.
