Над Прагой сгущались тучи, но в трактирах по-прежнему пили вино и распевали песни. По утрам люди просыпались со страхом, прислушивались, нет ли на улицах стрельбы. Но чем выше поднималось солнце, тем народ все больше успокаивался. В полдень уже поговаривали:
— Ну, сегодня-то, глядишь, обойдется!
А вечером все смеялись и веселились. Еще день пережили во здравии! На вопрос, что нового, обычно отвечали — благодарение богу, ничего. Новое сулило лишь беду, а потому ничего нового никто не хотел.
Горожане сделали все, чего от них требовали. Отдали свои украшения и деньги. Сшили тысячи курток и сапог. Выпекли сотни тысяч буханок хлеба для солдат и отправили все это из Праги на запад, на поле боя. Большего сделать они не могли и не желали. Остальное — это уж забота панов! Но паны попрятались, и неспроста. Неспроста и крестьяне бунтовали, разоряя монастыри и замки.
Фридрих еще раз пересел в карету и поспешил в Прагу. Якобы потому, что Ангальт настоятельно советовал ему как можно скорее подготовить укрепления на Белой горе.
Перед ним тянулся полк пехотинцев и сопровождавший его с несколькими эскадронами чешской конницы красноносый всклокоченный Матес Турн. Его послали в авангард, ибо он, будучи карлштейнским бургграфом, должен был охранять чешскую корону.
За ним по грязи и дождю, мимо покинутых деревень поспешали Ангальт и Гогенлоэ с основными силами. Это был тот самый бег наперегонки, до которого додумался Бюкуа. Всякую сволочь, девок и прочий сброд они действительно оставили в Бероуне, чтобы те там попрятались в долине между холмами.
Мадьяры наткнулись в лесу на казаков. В темноте засверкали кривые сабли и снова раздались неистовые вопли. Пленные казаки открыли, что в авангарде неприятеля бодро маршируют полки Максимилиана, а за ними, чуть отстав, движется валлонский забияка генерал Тилли{109}, замещающий раненого Бюкуа. Императорские войска тащились по большаку. А Ангальт удирал от них по проселкам, все же опережая их на полдня. Солдаты роптали. Они сбили себе ноги, и многие предпочли идти босиком, хотя холод пронизывал до костей. Дождь и ветер иссекли лица. Их гнали вперед по черным топям, лесным вырубкам и вымоинам. К вечеру они вышли к полям и потащились по раскисшим пашням. В деревнях не было ни души. Не то что коров или коз, — не осталось ни единой курицы. Все сбежали, угнав за собой и весь скот. Хорошо еще, что не засыпали колодцы. И солдаты одной рукой черпали воду, утоляя жажду, а другой поджигали соломенные крыши. И зарева пожаров окрасили седые небеса, по которым медленно ползли рваные тучи. Горели хаты и хлева, заборы и голые липы на деревенских площадях.
Когда же Ангальт доплелся до Унгошти, то спалил и этот мятежный городишко. За Унгоштью он выслал вперед лазутчиков из отряда графа Стырума, и те донесли, что дорога на Прагу свободна. Перед полуднем прошел тем путем граф Турн со своим полком.
Ангальтово воинство представляло собой армию хромых. Многие засыпали на ходу. Капитаны дремали в седлах. Это было шествие теней под багровыми небесами, походившее на настоящее отступление. Ангальт и Гогенлоэ вышли из карет и уселись на лошадей. Они ехали рядом, покачиваясь как пьяные. И о чем-то переругивались по-французски. К ним подъехал молодой Ангальт{110} и спросил, из чего устроены пражские шанцы.
— Из грязи и дерьма, — ответил старый Христиан Ангальт и махнул рукой.
Молодой сказал о Тилли и Вердуо, что они настоящие солдаты.
— Главное, им платят настоящие деньги, — пробурчал Гогенлоэ. Он презрительно скривил рот и показал назад на согбенных под тяжестью длинных мушкетов солдат.
— Это стадо свиней разбежится при первом же выстреле, клянусь богом!
Ангальт выругался и пришпорил коня. Эти беседы ему надоели.
— Турн уже в Праге видит сны, — сказал молодой Ангальт.
— А Фредерик уже в постели у Бесси, — засмеялся Гогенлоэ. — Может, там он хоть что-нибудь сможет.
Они приближались к каменоломням под Белой горой. Те розовато светились в отблеске багряных небес.
— Расположимся между Мотолом и «Звездой». Может, там уже строят шанцы. Поглядим, — говорил молодой Ангальт. Гогенлоэ опять отмахнулся, будто хотел сказать: «Мне уже все равно. Хочу спать».
Была ночь с субботы на воскресенье 8 ноября. После многих темных ночей снова ясно светила луна.
Фредерик спал, но Бесси рядом с ним не было.
Она сидела за широким столом в Зеленой комнате перед двумя свечами, за которыми следил осунувшийся Иржик. В окнах на страговскую сторону было видно огненно-красное небо.
Королева говорила спокойно и тихо:
