Янычары не замедлили показать иноземцам, какая власть дана им на этой земле. Размахивая плетками, гонялись они за крестьянами по полю, с гиканьем раскидывали аккуратно сложенные снопы, бесстыдно трогали девичьи груди, заставляли крестьян тащить им вино, хлеб, мед. Опорожненные крынки и кувшины тут же били, кулаком метили каждого, кто подвернется под руку.
Вторую ночь спали все под открытым небом. Шатра не ставили — так приветен был теплый, благовонный воздух. Им казалось, что лежат они на поду огромной печи, сводом которой служит густо усыпанное звездами небо. Поставили стражу, видя, что и янычары бдят, сменяя друг друга. Так и караулили проводники гостей, а гости, выходило, сторожили проводников.
На третий день янычары повернули назад, сдав их на руки троице новых проводников, галопом прискакавших невесть откуда. Беспрестанно кланяясь, они именовали послов трансильванского князя «агами» и «пашами». Кроме этих слов, понять ничего было нельзя, хотя говорили они много, всё прикладывая руку к сердцу, губам, лбу. Может, были это арнауты или курды, не умевшие или не желавшие говорить по-турецки.
Какой-то невидимый и сильный властелин направлял княжеских послов, не давая им сбиться с пути, сменяя стражу и следя за каждым их шагом.
Новые янычары повели их глухими тропами. Густо сплетались ветви кустарников. Провожатые гарцевали в некотором отдалении, порой их темные фигуры пропадали за горизонтом, точно уходили под воду, а затем выныривали вновь. По солнцу путники определили, что вместо юга их вели на юго-запад. Кое-где в селах тянулись к небу, выцветшему от зноя, стройные минареты. Несколько рек текущих на юг, они перешли вброд.
Посольство разбило шатер в чистом поле — теперь он был необходим, чтобы уберечься от туч комарья и поденок. И эта ночь выдалась звездной, прохладной.
Проснувшись, они увидели стадо черных буйволов, жутко сверкавших бельмами грустных глаз. Голый до пояса мальчишка с прутиком в руке объезжал стадо на ослике.
Все чаще на пути встречались дубовые и буковые рощи. Влага все больше чувствовалась в воздухе, земля прогибалась под копытами лошадей. На южном горизонте вилась зеленая лента ивняка. Потянуло болотом, гнилью. Путники поняли, что впереди большая река. С приближением всадников всполошились утки, цапли, аисты. Ивы зазвенели птичьим гомоном.
Они стояли на берегу широкой реки. Темно-зеленые воды ее были тихи. Перед ними лежал Дунай.
На том берегу лениво желтело на солнышке большое селение с мечетями и минаретами. Выстрелами в воздух и громкими криками янычары стали подзывать паромщика.
Пока по изумрудной глади неслышно шел паром, янычары подставляли ладони, требуя бакшиш. Немного поторговавшись, Корлат отсчитал им пиастры — половину запрошенного.
Раскаленные улочки селения полнились оборванными детьми, орущими ослами и арбузами — снаружи темно-зелеными, как дунайские воды, внутри кроваво-красными. Путникам встретились первые турецкие женщины — в черной чадре, вскидывающие лукавые, полные любопытства глаза. Но не остановились они ни на пустынной по такой жаре площади, ни в мейхане, ни в караван-сарае: еще на том берегу янычары предупредили, что совсем недавно тут буйствовала чума. Галопом пронеслись всадники по узким улицам.
Наконец они оказались в краю, где говорили на языке, созвучном Иржикову — в стране христиан-болгар. Никто не останавливал их. Не видно было янычар. Попутные деревни были разорены, изголодавшиеся, их жители ютились в глиняных хижинах, крытых соломой. Труб на крышах не было — дым из очага валил прямо через дверь. Виноградники, где вызревали огромные гроздья, сравнимые разве что с ханаанскими, заросли сорняками. Лоскутные поля за гумном были кое-как скошены, а дальше лежала под паром бескрайняя черная земля. Непонятно было, кто вспахивал поля, кто засевал их, кто сажал на огородах арбузы и подвязывал виноградные гроздья. Унылое это было зрелище — дивная, плодородная земля, брошенная хозяевами. Тоска сжимала сердце.
Заночевали в буковом лесу. Над головами чернели гнезда горлиц, без умолку ворковавших всю ночь. Утром вместо привычных зябликов их разбудили крики удодов. Трещали напуганные сороки. Где-то на лугу жалобно кричал ослик. Из прокопченной лачужки неохотно вышел старик и лохматой бараньей шапке и испуганно перекрестился, завидев чужаков, хотя они и не думали обижать его.
В скалистом ущелье вдоль пересохшей речки дымились небольшие костры. Это был военный лагерь, еще спавший.
Вдруг на равнине выросла цепь серых гор, на которых не видно было ни лесов, ни трав.
Молодой Корлат обвел вокруг рукой:
— А это Гем, воспетый Вергилием! Когда-то земля эта истекала молоком и медом. Счастливые и довольные, люди плясали здесь в хороводах под звуки древних флейт и лютен. Теперь же бегут они в большие города. Деревни гибнут — от налогов, грабежа, насилия и войн.
— Та же судьба ждет Чехию и Моравию… — скорбно добавил Турн.
— …если мы тому не помешаем! — закончил Иржик.
Невесело въезжали они в большой город у подножия огромной двугорбой горы.
