вспомнил Корлат строки Вергилия.
В этом городе, называемом Средец, или София, была резиденция бейлербея{121}, которого уже оповестили о прибытии послов.
У ворот их обступили всадники в зеленых тюрбанах, с кривыми саблями на боку. Их начальник, усатый, бородатый чауш, учтиво кланялся Турну, угадав в старшем главу посольства.
Под громкие крики этого отряда посольство въехало в караван-сарай, похожий на пчелиные соты. Завтракать и ужинать пришлось сидя на подушках, а спать — на турецких лежанках, покрытых пестрыми коврами.
С утра за ними явился чауш. Под военным конвоем проследовали они мимо разоренной христианской церкви в резиденцию бейлербея, стоявшую средь шумного базара. Пришлось въехать в гущу прямо на арабских скакунах, присланных бейлербеем.
В этом конаке Турн уже бывал когда-то с императорскими послами проездом в Стамбул.
У входа их встретил грохот барабанов. Вдоль лестницы выстроились янычары и сипахи. В покоях бейлербея стоял запах баранины с чесноком. Стены первой залы были голы и неприютны.
Бейлербей, молодой, пузатый, восседал в кресле посреди следующей залы, сплошь устланной и завешанной персидскими коврами. На голове у него красовался тюрбан, украшенный сверкающим бриллиантом и плетеницей из конского волоса. По бокам стояли два ич-оглана.
Турн, глава посольства, заговорил, Корлат переводил на турецкий. Бейлербею было вручено послание трансильванского князя и серебряный кубок в придачу, посланный, однако, не князем, но купленный самим Турном, о чем Турн умолчал.
Недолго пробыв у бейлербея, посольство, отвесив поклоны, удалилось и в сопровождении чауша направилось обратно в караван-сарай. Прохожие, разинув рты, таращили глаза на иностранцев.
В тот день они пешком пошли в новую баню. Горячие ванны полагалось чередовать здесь с ледяными. Распаренные послы уселись на подушки по мраморным скамьям вдоль стен. Мраморная зала с многочисленными фонтанчиками освещалась через отверстие в потолке. Черные рабы, в которых Корлат определил кастратов, подали им варенье и кофе в крошечных чашечках. Так сидели они, нагие среди нагих, наблюдая ленивый нрав молчаливо дремлющих завсегдатаев.
Один из них привлек внимание: полный, краснолицый, светловолосый, он решительно не походил на турка. Вдруг он поднялся со своего места и, подойдя к Турну, представился: Адриан Мюллер ван Маасбрее, голландский купец. Только что вернулся из Стамбула, где сторговал много кружев султанскому гарему, а назавтра отправляется в Белград, Буду и Вену.
Говорил он громко и торопливо. Выяснив цель их приезда, сразу перевел беседу на короля Фридриха, королеву Елизавету и их двор в Гааге. Он рассказал, что два дома на западном конце улицы Ланге Форхаут, где живут король с супругой, называются Хоф те Вассенар. Сам Мюллер не раз бывал там. Полтора месяца назад он продал Зимней королеве — он назвал ее именно так — кружевное приданое для ее новорожденного ребенка.
— Для ребенка? — вскрикнул Иржи.
— Ну да… А для кого же еще? Для золотоволосой малышки-принцессы.
— Вы ее видели? — взволнованно спросил Иржик.
— Своими глазами. Она родилась в начале апреля и была названа Луизой Голландиной. Крестным отцом был Христиан Брауншвейгский, новый фаворит чешской королевы.
— Новый фаворит! — в отчаянии воскликнул Иржик, разбудив своим возгласом нескольких дремавших. — Вы в этом уверены?
— Уверен — не уверен… Все дети у этой англичанки темноголовые, а их у нее, слава богу, пятеро. Эта же, шестая — золотоволосая, вся в отца, в Христиана, «рыцаря без страха и упрека». Он выступил на подмогу курфюрсту Фридриху, объединился с бастардом Мансфельдом и, где ни проходил, — всюду разрушал монастыри и грабил церкви. А все из любви к красавице Елизавете. Ее перчатку он заткнул за ленту шляпы и кинул боевой клич: «За бога и королеву!» А вы говорите — не фаворит…
Корлат хихикал. Турн рассердился:
— Не пристало судачить пустое о несчастной беженке.
— Надеюсь, судачить о господине Христиане вы мне не запрещаете? — рассмеялся купец. — Нет, что ни говори, Христиан весьма жизнерадостный молодой человек. Может, именно этим он и взял королеву; ведь супруга ее, как известно, точит черная меланхолия. Христиан грабит, ест и пьет. Любит, когда его называют «божьим наперсником» и «грозой попов». А вот с кем он в дружбе — так это с монашками. Они прислуживают ему на пирушках в завоеванных им монастырях. Но прежде он заставляет их раздеться догола, чтоб они были вроде нас с вами сейчас… Каков генерал, такова и армия. Чего же ждать от войны за Пфальц!
— А как там Фридрих? — спросил Турн.
