Корлат декламировал латинские стихи о гибели Орфея, растерзанного в этих краях фракийскими женщинами за то, что, верный усопшей жене, он отверг их любовь:
И его, Иржика, возлюбленная ушла в неведомый мир. «Эвридика!» — шептал он ночью, полной соловьиного пения. «Эвридика!» — взывало неспокойное сердце к южным звездам, сверкавшим над верхушками черных кипарисов, и горек был аромат мяты и роз, и серая дымка закрывала дали, ждущие впереди…
Равнодушные слова купца заглушали все, что приятной новизной ласкало его слух и взор.
Он не стал делиться с Турном своей печалью и почти возненавидел Корлата за то естественное вдохновение, которое переполняло его при виде здешних красот. На печальной болгарской земле Иржику было покойное, ибо Болгария, подобно ему самому, лишена была живительных соков. А тут… Звенят фонтаны, журчат ручьи. Тут поют соловьи и благоухают розы. Сладкой прохладой веет из оливковых рощ. Крики ослов не надрывны, ибо здесь они веселы как козлята. Греческие девушки пляшут вокруг костров, подобно дриадам, обитающим в кронах деревьев, а полунагие юноши походят на молодых фавнов. Но… дриады были подругами Эвридики, и зов их вечным эхом отдается в оливковых рощах, под шатрами кипарисов и серебряных тополей, по всему берегу: «Эвридика!»
«Зачем, зачем я покинул ее!» — день и ночь корил себя Иржик.
Тем временем верный адепт лейпцигских школ, убежденный гуманист Корлат воздавал хвалу созвездию Гиад, предвещающему дожди, и семи Плеядам, сулящим плодородное лето. С утра он выискивал на виноградниках непристойную фигурку божка Приапа, приветствовал пинии, охранявшие покой ульев на пасеках; в полдень восторгался коровами на лугах, утверждая, что они и не изменились со времен Вергилия, что у них те же крутые лбы, стройные бока, могучие шеи и подгрудок; под вечер же, наблюдая за любовными играми бабочек, он вслух вспоминал стихи о любви людей, животных и птиц, а узрев стадо овец, затемно бредущих в хлев, декламировал:
В конце концов Турн, которому порядком надоели поэтические разглагольствования, даже прикрикнул на него.
Но случилось это уже в Эдирне, где Корлат из латиниста превратился в знатока Турции и принялся превозносить мудрость турок. Он показывал сотоварищам, как чауши, беи и аги в цветных кафтанах и шелковых тюрбанах сидят на траве под шелковицами, где рабы расстелили для них пестрые ковры. Как небольшими глотками пьют они кофе и дремлют в дурманящем цветочном аромате. Не то что в западных странах, где люди суетливо снуют по улицам и утруждают конечности ездой на коне. По его словам, не составляла исключение и Трансильвания…
— Негоже превозносить лень! — рассердился Турн.
— Лень не мешает им быть ловкими воинами. Разве найдешь солдат лучше, чем…
— …чем янычары, — оборвал его Турн, — родившиеся христианами!
Пререкания не утихали до самой ночи. Провели они ее в караван-сарае.
Утром Корлат поскакал в конак огласить паше приезд послов. Паши в Эдирне не оказалось, потому аудиенция не состоялась. Эфенди, бывший глава канцелярии, сам явился в караван-сарай к Турну, и они выпили по чашечке кофе. Пожелав Турну счастливого пути, он справился, не нужен ли проводник. Турн отказался, высказав надежду, что дорога в этих местах особой опасности не сулит. Эфенди все же посоветовал объехать стороной военный лагерь, разбитый у ворот города. Там пребывает султан, и вокруг полно патрулей. Эфенди прекрасно владел латынью.
Они миновали южные ворота Эдирне и, помня совет эфенди, обогнули военный лагерь. Даже издалека зеленый султанский шатер с золотым полумесяцем на верхушке был великолепен.
Из лагеря выехало несколько всадников на верблюдах. Сойдя с дороги, они направились прямо по лугам и огородам, безжалостно топча их.
Возмущенный Корлат пришпорил коня и поскакал их вразумлять…
