Но леди Бесси, укладываясь на ложе в мрачном амбергском замке, увещевала супруга:
— Выбрось из головы бредни этого кривого рыжего из Вены! Верь в предначертанное! Из лилии чешской короны взрастет корона другая! Тебе суждено стать первым протестантским императором! Разве ты не потомок Карла Великого?
По мостовой звонко зацокали копыта конной хоругви. Дорога возле Вальдсаса была вымощена брусчаткой.
Фридрих подъехал к полковнику, возглавлявшему свиту, и спросил по-французски, не случалось ли ему бывать в чешских лесах раньше. Полковник не понял.
— Euer Gnaden, ich bin aus Schwaben! — объяснил он. — Я родом из Швабии!
Фридрих повторил вопрос по-немецки, но в нетерпении так и не дождался ответа. Усатому швабу, видимо, привычнее было размахивать саблей, нежели ворочать языком. Он собрался было добавить, что за всю жизнь не покидал рейнского края, но прежде чем выдавил из себя хотя бы слово, Фридрих уже скакал вдоль кортежа к экипажу леди Эпсли. Коротко осведомившись, чем занят маленький Хайни, Фридрих подъехал к леди Бесси и засмотрелся на спящую жену.
— Она прекрасна, словно светлый лик луны, — меланхолически процитировал он Вергилия. Будить ее Фридрих не стал, но ехал шагом вслед за ее каретой до самого Вальдсаса.
В ночь на 24 октября 1619 года в Вальдсасе спали разве что древние старики да малые дети. Остальные жители высыпали на узкие улочки и булыжную мостовую городской площади или же, высунувшись из окон, глазели на повозки пфальцграфского кортежа, на рейтар и пеших, что уже суетились повсюду, покрикивая и перебраниваясь на разных языках у дверей веселых домов и трактиров. Наконец хозяева открыли-таки свои заведения, и уже через час отовсюду неслись песни.
Только у бывшего цистерцианского монастыря{5} было тихо. За двойной шпалерой выстроенных на нидерландский манер солдат под бело-голубыми знаменами молча и почтительно топтались любопытные. Ожидали чешских, моравских, силезских и лужицких вельмож, которые на восемнадцати каретах должны были прибыть из Хеба. Под предводительством пана Ахаца из Донина{6} они как раз подъезжали к монастырским воротам.
Время близилось к полуночи, но светло было, словно днем. По четырем углам громады монастыря пылали огромные костры. Светились бойницы в стенах замка, окна похожего на неприступную крепость аббатства, и дозорная башня, у основания каменная, а выше срубленная из бревен и крытая тесом. У широких въездных ворот горела в чанах смола, а монастырский двор освещали факелы. Багряные сполохи озаряли уходящую ввысь стену собора, увенчанного уже где-то под облаками четырехгранной башней в виде островерхого шлема. Сиявший некогда на вершине башни золоченый крест сбросили лет шестьдесят назад, когда были изгнаны монахи-цистерцианцы и новая вера повела борьбу с распятиями, образами и прочими атрибутами католичества.
За два часа до этого под робкие приветственные возгласы вальдсасских горожан через ворота проехал пфальцграф Фридрих с супругой. Они расположились в собственном доме, поскольку после изгнания цистерцианцев монастырь со всеми своими службами отошел пфальцграфскому двору.
Два нидерландских гвардейца, скрестив алебарды, встали на страже у дверей, за которыми избранный король чешский впервые принимал депутацию сословий, что назвали его своим государем, отвергнув двух других претендентов — курфюрста саксонского Иоганна Георга{7} и герцога Карла Эммануила Савойского{8}.
В это же время в бывшей аббатской опочивальне, куда только вчера доставлено было из гейдельбергских кладовых свежее постельное белье, подушки, кресла, столики, ковры и портьеры, камеристка причесывала пфальцграфиню на ночь.
Она распустила ее волосы цвета золотистого меда и заплела их в две толстые косы, похожие на колосья. Подбросила поленьев в гаснущий камин. По распоряжению леди Бесси внесла клетку с попугаем, которого из девственных лесов Ориноко прислал в дар принцессе сэр Томас Роу. Крылья у попугая были зеленые, и принцесса назвала его «Мистер Грин»[2]. Мистер Грин грустил. В дороге он простудился и сейчас кашлял. Бесси просунула в клетку пальчик, но мистер Грин не соизволил, по обыкновению, клюнуть его на сон грядущий.
— Укрой клетку, чтобы мистера Грина не раздражал свет, — велела камеристке леди Бесси.
И вспомнила о сэре Томасе, с которым в пору девичества играла в теннис в парке ричмондского замка. Воспоминание об умном, склонном к рискованным выходкам сэре Томасе навеяло ей образ любимого брата Генри, принца Уэльского, который умер как раз тогда, когда она стала невестой пфальцского курфюрста Фридриха. Его последние слова были:
— Где моя сестра?
В память о брате она назвала своего первенца Генри; при крещении его нарекли Фридрихом-Генрихом, но он не был похож ни на ее брата, ни на саму нее, ни вообще на кого-либо из Стюартов. Темноволосый младенец был как две капли воды похож на смуглого пфальцского курфюрста.
