— А можжевельник у вас растет? В Гейдельберге мне всегда подкладывали в камин можжевеловые ветки — они приятно пахнут. У вас всегда так холодно?
— Мы пока еще в Верхнем Пфальце, ваше королевское величество. У нас теперь тоже зима, но вскоре на смену ей придет самая прекрасная весна из всех весен. В нашем Кромержиже вас окутает море чудесных ароматов. А топить будем можжевельником!
— Ты полагаешь, мне стоит взглянуть на этот твой Кромержиж?
— И не только на Кромержиж, но и на Хропынь тоже!
— Что ж, там будет видно, — промолвила принцесса и, прихрамывая, возвратилась в кресло. Потрогав больное колено, она уселась поудобнее, помолчала с минуту, потом вдруг весело крикнула:
— Лови, Жорж! — и кинула Иржику белый платок. Тот ловко подхватил его.
— Там, за альковом, есть рукомойник. Перевяжешь мне рану.
Иржик вернулся с мокрым платком. Принцесса сидела в кресле, подвернув подол накидки.
Ее длинная стройная ножка была белей «рыбачки» — так у них дома называли чаек, что несметными стаями собирались осенью и по весне на хропыньском пруду. Колено принцессы украшал синяк.
— Тот камень у Ансбаха мог убить меня прямо в карете. Завяжи платок потуже, еще туже. Не бойся, я сильная! Когда родился мой первый черноволосый ребенок — он спит теперь в соседнем покое, и я долго не могла поправиться, то изгоняла боль верховой ездой.
За свою жизнь Иржику уже не раз приходилось видеть женщин без одежды. В реке Бечве и в хропыньском пруду служанки купались нагими. И он плескался с ними вместе. Но ножка принцессы! Позолоченная отсветами огня в камине, она была словно крыло чайки в предзакатный час.
— Твои руки нежнее, чем у доктора Румпфа из Гейдельберга, который помогал мне при первых родах. А повязка получилась даже лучше, чем у леди Эпсли, — заметила Бесси, пряча ногу под зеленый шелк пеньюара.
Мерси, Жорж, — поблагодарила она, — доброй ночи и покойных сновидений!
Иржик поклонился и вышел.
Было уже далеко за полночь. Внизу в трапезной сидели за кубками с рейнским вином чешские, моравские, силезские и лужицкие паны — всего двадцать один человек — с пфальцграфом Фридрихом. Звучали здравицы в честь нового короля. Все были веселы и беззаботны. В том числе и старый граф Шлик{13}, несмотря на шутливый упрек Фридриха, что тот хотел видеть своим королем не его, а саксонского курфюрста Иоганна Георга.
— Слишком уж много времени, любезный граф, провели вы в Йенском университете и при дрезденском дворе.
Шлик только поглаживал свою длинную бороду и растерянно кивал:
— К достоинствам высочайших особ относится и способность забывать прошлое!
— Попытаюсь овладеть этим искусством, — ответил Фридрих и протянул Шлику руку через стол. — Я ведь гожусь вам во внуки, граф.
А Иржик метался по постели как в горячке. Так тоскливо было ему, волею моравских сословий оторванному от родных мест и заброшенному в этот мрачный монастырь среди туманов, слякоти и грязи спущенных на зиму прудов. За что обрекли его на эту придворную службу у чужестранки, которая, похоже, считает его чем-то вроде своей обезьяны, что вылезает из-под кровати и после окрика «К ноге!» прячется обратно? Неужто некому больше перевязать ее высокую, белую, стройную ногу под зеленым шелковым пеньюаром? Что же вы делаете с сиротой?
А сердце его сладко щемило…
Когда Иржика разбудили крики первых петухов, багровое осеннее солнце уже продиралось сквозь туман, окутавший леса Чехии.
Вскоре за дверью послышался детский голосок. Иржик вышел взглянуть, кто это поднялся в такую рань, и увидел смуглого мальчугана в черном камзольчике и большом кружевном жабо. Мальчик носился вскачь по монастырскому коридору, из которого за долгие годы запустения все еще не выветрился запах ладана и восковых свечей. Малыш что-то напевал, шумел и топал, но, увидев Иржика, затих, на цыпочках подошел к нему и спросил по-немецки:
— Ты кто? Меня зовут Хайни.
— А меня — Жорж, — ответил Иржик.
— Давай, кто быстрее добежит до лестницы? — предложил мальчик.
— Ладно, — согласился Иржик, и они пустились наперегонки. Мальчик очень веселился и радостно вопил. Наконец, утомившись, он попросил:
— Покатай меня на спине, Жорж!
И Иржик, изображая бродячего торговца, таскал его из конца в конец коридора с криком «Соль! Купите соль!».
Соль покупать было некому, но мальчуган все равно смеялся и болтал ножками.
Наконец появилась толстая женщина в белом чепце и позвала:
— Генри!
Веселье кончилось. Мальчик послушно соскользнул со спины Иржика и сложил перед собой руки:
— Beten[5], — объяснил он. Пора было идти к утренней службе.
«Наверняка этот Хайни — ее сын», — сказал себе Иржик.
Он вернулся в келью, присел на монашеское ложе и уставился взглядом в стену. С упертыми в подбородок руками Иржик был похож на рыболова у реки. Не хватало только удочки, блеска воды, стрекоз и мошек. Вместо всего этого была лишь облупившаяся голая стена и ощущение тревоги на сердце. Чувство это было болезненным и острым. Сидел ли он с закрытыми глазами или открывал их — виделось ему одно и то же: две косы цвета меда, зеленый пеньюар и под ним стройная ножка, белоснежная как крыло чайки.
