— Я и без Корлата ученый: nunc est bibendum[41], — смеялся он. — У каждого своя латынь — и у меня, и у тебя, Герштель! Выпьем за здоровье короля и королевы! За красоту ее младшей дочери!
Они выпили, Ячменек разгорячился и заговорил о Кромержиже:
— Конечно, он поменьше Стамбула, зато там нет такого ужасного шума…
В самом деле, с улицы беспрестанно доносились пение, крики, лязг металла, ржанье, лай и топот. Даже сейчас, ночью, торговцы назойливо предлагали пешим и конным связки инжира, деревянные четки, ковры, корзинки винограда. Ржали кони стражников, блеяли стада по дороге на базар, лаяли бродячие собаки.
В ту ночь путешественникам вновь спалось тревожно даже на мягчайших постелях, коврах и подушках, с вечера приготовленных слугами. Сердца их отчаянно бились. От выпитого ли анатолийского вина, от пряной ли еды, а может, от жары и шума за окнами или неизвестности того, что ждет впереди?
Турн во сне выкрикивал военные команды.
Голландский посол Минхер де ла Хайе принял послов трансильванского князя с почтением и доброжелательством, приказав подать всем по чашке кофе и блюдцу сливового варенья. Он справился, как их здоровье после столь долгой дороги и что привело их к нему. В переводчике нужды не было — герр фон Турн и Минхер говорили между собой по-немецки. Мрачный Иржик и невыспавшийся, но оживленный Корлат лишь прислушивались к беседе. Человек открытого сердца, Турн имел привычку говорить все, что думал. Вот и голландскому послу он откровенно выложил, почему война за Пфальц, начатая Фридрихом, навела Бетлена на мысль послать их к турецкому султану. Не скрыл он и того, что князь намерен просить у султана военной помощи для борьбы с императором. Удар, нанесенный из Венгрии войсками Бетлена и султана, перебьет хребет габсбургской змеи, прежде чем та смертельно ужалит несчастного короля-протестанта.
Турн говорил не громко и очень сдержанно. Голландец невозмутимо слушал его, сидя на ковре, заваленном подушками. Глаза его, лишенные ресниц, были полуприкрыты. Он открыл их — и точно холодком повеяло в душной комнате.
— Но, друг мой, с какой стати вы пришли с этим ко мне?
Турн повысил голос:
— По приказу своего господина, трансильванского князя, именно к вам и прежде всего к вам, ваша милость. Вы представляете страну, которая приютила изгнанника Фридриха, а еще раньше оказывала ему помощь военной силой и деньгами. Страна ваша протестантской веры, а сейчас начинается большая война протестантов против сторонников папы. Ваш голос ласкает ухо султана. Прошу вас замолвить слово…
Господин де ла Хайе и это выслушал спокойно, прикрыв глаза голыми веками. Наконец он открыл их и спросил, не желают ли гости по бокалу вина. Турн отказался за всех троих. Тут голландец начал:
— Я тронут вашей преданностью протестантской вере. Вы правы, к Турции и туркам мы не испытываем никакой ненависти. Точно так же немецкие протестанты, сторонники Мартина Лютера, предпочитают турок императору и иезуитам. И наши союзники венецианцы относятся к Турции с почтением. Помнится, совсем недавно здесь побывала депутация чехов, австрийцев и венгров, просившая помощи у покойного султана Османа II в борьбе с венским императором-папистом. Увы, она опоздала.
Помолчав немного с закрытыми глазами, он одного за другим окинул взглядом гостей:
— Вам не кажется, что и вы приехали слишком поздно?
Турн даже подскочил. Но Минхера было трудно вывести из себя:
— Насколько мне известно, пфальцский конфликт разрешился не в пользу пфальцграфа!
— Быть того не может! — рявкнул Турн.
Минхер снисходительно хмыкнул:
— Это уж как вам угодно считать, любезный. Мною получены точные сведения, что войска, бившиеся за Пфальц, были разбиты императорской армией под Хёхстом и бежали в Эльзас. В сей час король Фридрих гостит у герцога Бульонского{123} в Седане, в Арденнах вместе с Христианом Брауншвейгским без гроша в кармане. Только что королева Елизавета заняла для них деньги у амстердамских купцов. Мансфельд потакает мародерству своих солдат в Эльзасе, чтоб не взбунтовались. Вы вольны считать, как вам угодно, но у меня особых надежд на благополучный исход нет.
Турн даже растерялся…
— Из-за этих проклятых далей… — только и проворчал он.
— Вот-вот, — откликнулся де ла Хайе, — служба ваша не из легких. Мы едем на край земли устраивать дела, уже полностью утратившие смысл на другом краю. Европа в огне. Погасишь на севере — снова вспыхивает на западе или на юге. Пожары иссушают землю так, что пересыхает даже мирная вода в ушатах. Не откажитесь отобедать со мной. Мы могли бы поговорить о «королеве сердец», как называют у нас в Гааге вашу бывшую госпожу.
Поблагодарив, Турн отказался, не пожелав слушать новые сплетни. И Иржик был рад, что у голландца не будет случая перемывать косточки обитателям нассауских домов на Ланге Форхаут.
Господин де ла Хайе любезно пригласил всех членов посольства отобедать в другой раз, ни дня, ни часа, однако, не назначив.
Уходили они удрученные.
— Эмигрантов не принято жаловать, — бурчал Турн, покидая дворец, — будьте довольны, что не гонят в три шеи…
