Чем ближе был Стамбул, тем прозрачнее становилось небо над головами, пестрее луга, на которых паслись стада овец и буйволов. Миновав городишко Чорлу, где утопал и кипарисах один из летних дворцов султана, они свернули к морю. Иржик впервые в жизни оказался на берегу бескрайних вод. В эти знойные дни Мраморное море, зажатое между Европой и Азией, было серебристо-голубым и невозмутимым, как хропыньский пруд. Чайки носились над ним с криком, похожим на плач голодных младенцев; и ровно в двенадцать зазвонили колокола греческой церкви — в точности, как на башне храма святого Морица, возвещая полдень. На белом песке галдели стайки голых ребятишек, как на реке Бечве. А издали пахло свежескошенным сеном — совсем как дома, за гумном…
Еще три дня скакали всадники морским берегом, ночуя в летних дворцах греческих богачей, охотно открывавших двери чужеземцам из христианских стран.
А одну ночь они провели в доме зажиточного еврея, поставлявшего сено в Стамбул, в конюшни самого султана. Он полюбопытствовал, не в Иерусалим ли они держат путь. А когда Турн сказал, что был там много лет назад, обрадованный хозяин Хаим бен Иосиф долго рассказывал о земле своих праотцев. Спросил он своих гостей и о языке, о людях их страны и нахмурился, услышав слово «Прага», хотя все евреи почитали пражского раввина Леви{122} за пророка. Хозяину было доподлинно известно, что Фридрих не слишком церемонился с евреями в Праге, потому и навлек на себя гнев господень, да будет славен господь! Короля-изгнанника Хаим вспомнил недобрым словом, а Чехии и того не досталось.
— Чехия? Кто о ней теперь говорит… Будто и не было ее никогда, — только и сказал он.
Иржик побагровел от гнева, как в тот раз в Софии, услышав слова голландского купца.
— Ты ведь и сам лишился родины шестнадцать веков назад, — пытался вразумить он хозяина. — Так неужели судьба нашей родины не вызывает у тебя никакого сочувствия?
— Такова была воля всевышнего. Его месть.
И это говорил еврей у Мраморного моря… «Будто и не было ее никогда»… — Это о Чехии-то!
Ночь благоухала виноградом, мятой и гвоздикой и еще чем-то южным, душным. Мошкара билась в зеленые ставни, распахнутые в невидимое море. Желтая луна за кипарисовой рощей опускалась в воду. Трещали цикады в высоких травах сочных лугов. Беззаботно покрикивал ослик, а девушки пели ту же песню, что и служанки Пенелопы на Итаке, — это отметил за ужином восторженный Корлат.
Но ни в Хропыни, ни в Кромержиже, ни в Праге в эти дни было не до песен.
А поет ли королева на улице Ланге Форхаут в Гааге колыбельную своей светловолосой малышке?
Утром первого сентября всадники затемно въехали в Стамбул через западные ворота. Путь до столицы они преодолели быстро. Заслуга в том принадлежала неугомонному Турну, хотя Корлат упорно повторял турецкую мудрость: терпение — ключ к вратам рая, и аллах, пребывающий в горных пределах, всегда на стороне терпеливых.
Корлат привез их в тот самый караван-сарай, где обычно останавливались послы императора, а позже — посольства выступивших против него чешских, венгерских и австрийских протестантов, последние из которых покинули Прагу летом 1620 года и прибыли в Стамбул уже после трагической битвы на Белой горе: однако, даже попав на аудиенцию к султану Осману, помощи бежавшему королю они добиться не смогли.
Дворец караван-сарая был частым пристанищем иностранцев; жил здесь много лет назад и Турн. Корлат напомнил, что тут останавливался тот самый посол императора Рудольфа Креквиц, которого султан приказал замучить до смерти, а свиту долгие месяцы продержал в кандалах.
Вечером Корлат, покинув спутников, отправился на розыски своих турецких друзей.
При свете мерцающей свечи старый Турн с Иржиком долго обсуждали предстоящую миссию. Габор Бетлен советовал им обратиться к голландскому послу и к сэру Томасу Роу, послу английскому, в надежде, что они помогут проложить путь к сердцу великого визиря, а там, глядишь, и самого султана.
Иржик рассказал Турну, что болтун-попугай, развлекавший дам в пражском Граде, был подарен королеве именно сэром Томасом: в свое время, служа интересам короля Якова, он побывал в Индии и Южной Америке, где нажил немалое богатство.
По словам королевы, сэр Томас был человек знающий и в отношениях с людьми искушенный: достаточно ему раз взглянуть на человека, чтобы увидеть его насквозь. К тому же сэр Томас обладал даром красноречия, позволившим ему снискать на берегах Ориноко особое расположение вождей краснокожих, а в Индии — Великого Могола. Не имея всех этих достоинств, он вряд ли получил бы назначение ко двору султана.
— Письмо королевы Томасу Роу как нельзя кстати, — обрадовался Турн. — Пока неясно, что представляет собой голландский посол, — задумчиво добавил он. — Будем надеяться, он не окажется вторым Мюллером, от болтовни которого у меня до сих пор звенит в ушах…
— Как по-вашему: война за Пфальц проиграна?
— Надеюсь, что нет, Герштель. Военное счастье переменчиво. Сегодня оно улыбается тебе, а завтра мне…
В полночь Турн велел подать ужин с вином и даже начал шутить:
