Он погладил свою длинную седую бороду, посмотрел на меня снисходительно и добродушно рассмеялся.
— Человек поддается лени, когда обрастает жиром, а жир на теле появляется от безделья. Разве не так? Поэтому мы заботимся о том, чтобы наши люди были заняты работой. Но бывают дни, когда у них нету дела. Тогда мы посылаем их на участки матерей — в помощь. Или идем всей деревней с тамтамами впереди на государственные поля. Работаем, чтобы у наших солдат было больше еды, а в государственных амбарах больше зерна. Это веселая работа, мы ее очень любим. В государственных хозяйствах есть машины — наши люди на них помешаны. Они готовы идти без отдыха целых полдня, чтобы на них посмотреть. А иногда мы охотимся. Собираются молодые мужчины, устраивают облаву, а вечером женщины жарят на раскаленных углях лопатки куду и бейзы. Если охотники убьют опасного хищника, разводим большой огонь на площади и празднуем. Девушки и юноши танцуют, а старики сидят вокруг огня, курят трубки и обдумывают дела на завтра. Времени для лени нет, как видишь, разжиревших от безделья среди нас редко встретишь. Но если все же найдется ленивец, не больной, а притворщик, — с таким человеком мы поступаем так же, как поступаем с замужней женщиной, о которой прознаем, что она тайно ходит к другим мужчинам. Такую женщину мы прогоняем из деревни. Мы даем ей на дорогу мешочек риса — пускай ищет счастья в городах или в портах по Нигеру! А тому лентяю, который хитрил, мы не даем на дорогу ни одного зернышка риса. Мы прогоняем его в джунгли или в саванну, такой человек не нужен людям. Ну а если через несколько дней он вернется живой, то уже без своей лени. И начнет работать наравне со всеми, потому что видел своими глазами, слышал своими ушами закон джунглей, порядки саванн. А мы, старики, когда убедимся, что он набрался ума, забываем все, что было раньше. Даем ему место у огня, чтобы он курил и ел праздничного барана наравне со всеми.
Сана очищала рис во дворе, высоко и ловко вскидывая длинный, в ее рост, гладко обточенный деревянный пест с закругленным концом. Сколько раз падал пест в глубокую ступу с рисом, столько раз она, охваченная бурным экстазом, резко вскрикивала, как цапля. При этом она ритмично покачивала телом, дергала плечами, трясла головой. Тот же обряд совершался таким же образом и в других дворах — и рядом и напротив, по всей деревне разносились ритуальные восклицания и песни. Но и Сильвестра, грациозная Сильвестра, не отставала от матери; очищая лук и разрезая огурцы огромным ножом, которым впору было колоть свиней, она прыгала с ноги на ногу, изгибалась и пела звонкую песенку, такую веселую, что сама закатывалась неудержимым смехом. Такие Сильвестры были почти во всех дворах, и вместе с криками цапель к небесам фейерверками летели ликующие трели девушек. Этому хору вторили басистые покрикивания мужчин, разводивших семейные костры, мычание волов в общем деревенском хлеву, блеяние овец. Примитивное счастье этих людей согревало душу, как огонь, разведенный на поляне, издревле согревает руки иззябшего бродячего охотника.
Мы с Луи-Филиппом покуривали и болтали о том о сем. Он украдкой посматривал на меня с тревогой, и я знал, что сердце его сжимается от боли. Сколько дней он мне отводил еще? И чувствовал ли себя виноватым в моем несчастье?
Немного погодя он куда-то исчез, и я подошел к Сильвестре.
— Ты сильно исхудал, — сказала она, оглядев меня критически.
— Теперь я гожусь разве только для псов.
— Ты победил льва, — улыбнулась Сильвестра. — Все победители красивые.
— Даже когда тощают, как степные гиены?
— Всегда красивые.
— А ты вышла бы за меня замуж?
Зубы ее блеснули — она улыбнулась.
— Нехорошо так шутить, — сказала она. — Победители так не шутят.
Я отошел, сел на прежнее место и закурил.
Луи-Филипп скоро вернулся. Перед ним важно шагал Нуну Нхвама в белом одеянии, строгий и задумчивый.
Мы приветствовали друг друга по обычаю, после чего он сел, скрестив ноги, на циновке, принесенной Саной, и долго на меня смотрел.
— Мы тебя любим как друга и нашего брата, — начал старейшина.
Я кивнул. Глаза Сильвестры, казалось, говорили: «Почему бы мне не выйти за тебя замуж?» Но говорили без воодушевления и даже с грустью, и я отвернулся.
— Ты разговариваешь с нами как друг и брат, — продолжал тихо и ровно Нуну Нхвама. — Ешь с нами наш рис, пьешь с нами молоко из наших мисок, стреляешь в льва, чтобы спасти от его зубов наших волов.
— Нуну Нхвама, — сказал я, — не стоит об этом говорить.
«Сильвестра раньше смотрела на меня иначе, — вспомнил я и про себя усмехнулся. — И ведь не только смотрела иначе, но делала вид, что не замечает, когда я обнимал ее за талию».
Старик опять вздохнул.
«В сущности, обнимал ли я ее когда-нибудь или только собирался это сделать?» — усомнился я.
— Надо было тебе меня послушать, — сказал Нуну Нхвама, — и лечиться травами, что я тебе дал. Если бы ты меня послушал, сейчас твоя душа рвалась бы к охоте, твои глаза смотрели бы на джунгли, а твой рот смеялся бы сытым и довольным смехом, каким смеются молодые здоровые мужчины.
