Эта деревня состоит примерно из полусотни островерхих хижин. В центре, посреди большой круглой площади, возвышается хижина старейшины, возле которой ютятся несколько маленьких хижин, где живут его жены. Центральную площадь окружают четыре улицы, шагах в пятнадцати одна от другой. На этих улицах размещается вся деревня. И хижины с дворами, и улицы — весь этот мирок из плетней, глины и пожелтевшей соломы живет под широкими раскидистыми ветвями благословенного вечнозеленого манго. Двор Луи-Филиппа, единственного католика в деревне (впрочем, он такой же католик, как я, например, брахман), находится на самой крайней улице и обращен к темнеющим таинственным джунглям. Джунгли от его двора в двух бросках камнем или в одном выстреле из его старого кремневого ружья.
Для его отца, когда он был еще в силе, это расстояние равнялось всего двум броскам тонкого бамбукового копья. Прямо со двора он стрелял из лука по шимпанзе, которые во время засухи стадами нападали на его манговые деревья. Теперь с копьями и луками играют дети и юноши, а настоящие мужчины ходят на охоту с кремневыми ружьями, с бракованными одностволками, которые можно достать в городах у старьевщиков, большей частью мавританцев, за два мешка очищенного риса. Это высокая цена, если учесть, что в города ведут очень длинные и подчас труднопроходимые дороги. Но мужчина бамбара платит, не особенно огорчаясь, потому что иметь охотничье ружье (кремневое, или иглянку[12], или нечто среднее между ними, или все равно что, лишь бы стреляло) — это вопрос чести и достоинства. Итак, от двора Луи-Филиппа до джунглей примерно восемьдесят шагов. Это дикая пустошь, заросшая ползучим кустарником, зеленым бамбукообразным папоротником, высокой, в человеческий рост, жесткой травой. Здесь опасно ходить босиком — это место кишит змеями, особенно в самое жаркое и сухое время.
Во дворе у Луи-Филиппа две хижины из жердей, оплетенных прутьями, обмазанные снаружи глиной, с островерхими крышами под толстым слоем слежавшегося сена. В главной живет он сам с женой Саной, магометанкой, а в меньшей — их дочка Сильвестра, рослая семнадцатилетняя девушка. Когда надо получить отпущение какого-нибудь пустячного грешка, Сильвестра превращается в фанатичную католичку (бежит исповедоваться к кюре-миссионеру в соседнюю деревню). А когда празднуются праздники плодородия (сбор урожая риса, проса), в ее душе пробуждаются анимистические настроения далеких веселых предков, настроения, которые никак не вяжутся со строгими заповедями Корана. Но здесь, между джунглями и саваннами, кто дал бы себе труд соблюдать какие бы то ни было заповеди и религиозные нормы? Бамбара, туареги, бена имеют свои обычаи, свои нормы поведения, приспособленные к среде, к климату, к инстинкту продолжения рода. Все это привязывается механически либо к культу Магомета, либо к культу христианской святой богородицы и насыщенно анимистическими поверьями о добрых и злых духах. Так что смешение культов дает возможность Сильвестре из тропиков жить согласно своей природе, как живут, в сущности, все братья католика Луи-Филиппа и все сестры магометанки Саны. Кюре и хаджи там, где они имеются, сами давно перестали требовать от «верующих» того, что н е о т в е ч а е т их природе, их вековым обычаям, естественным законам жизни.
Как бамбара, так и туареги не запирают своих домов. Редко можно увидеть замок на дверях хижины. Луи-Филипп отважится выйти против двурогого носорога со своим жалким кремневым ружьем, но он никогда не отважится открыть ч у ж у ю дверь.
Я тихонько толкнул дверь и шагнул через порог. Когда глаза привыкли к полумраку, я огляделся и не обнаружил ничего нового, в знакомой обстановке не было никаких перемен. Я и не ожидал увидеть особых перемен — в домах у туарегов за годы ничего не меняется, а тут прошло всего несколько недель! Я, впрочем, искал глазами то, что мне было нужно, и скоро нашел. Нашел в одном из углов (если можно говорить об углах в огромной круглой комнате!) посреди нескольких мешков с рисом и просом, заваленных всевозможными тыквенными сосудами — огромными, средними и маленькими, покрытыми рисунком и гладкими, совсем свежими, видимо из тыкв, недавно снятых с бахчи. Я вытащил из этой груды то, что мне было н у ж н о, — удобный гамак, сплетенный из крепкой упругой травы, с планками по обеим сторонам из черного, как уголь, дерева. Это стоило мне больших усилий — колени задрожали, на лбу выступил холодный пот.
Посередине хижины было небольшое возвышение, примерно две пяди над уровнем пола — нечто вроде подиума. Оно было сделано из глины, покрыто циновками и украшено по углам шкурами антилоп. Это ложе Саны и Луи-Филиппа. Хотя я знал, как неприкосновенно это место, я опустился на циновки. Я должен был сесть — у меня закружилась голова, а в хижине не было стульев.
Я посидел несколько минут, прислушиваясь к биению своего сердца. Оно словно скрипело — с трудом сжималось и с еще большим трудом выталкивало кровь. Яд проклятой колючки продолжал делать свое дело, в этом не было никакого сомнения.
