Что-то огромное, страшное взметнулось в воздух, заслонило голову Луи-Филиппа, закрыло солнце. И тогда я как-то непроизвольно нажал на спуск своего карабина. Грянул выстрел… А потом в мир снова пришел покой. Когда солнце снова засияло, стынущее тело льва лежало на траве. Оно не казалось ни страшным, ни особенно красивым и внушительным.
В груди у меня было холодно и пусто.
В этой схватке мы потеряли двух человек, но Луи-Филипп не особенно огорчился. Он даже сказал, что погибшим можно позавидовать — про нас певцы не споют песен, а про них споют, да еще будут рассказывать на праздничных пиршествах у костра, какими великими охотниками они были, и люди будут долго про них помнить, дольше, чем длится одна человеческая жизнь. Кроме того, они оба неженатые, значит, хижины не опустеют, лишившись мужчин, жены не будут спать в одиночестве, а дети плакать. Беда, когда осиротеет хижина и некому разжечь костер во дворе. Такая хижина становится прибежищем злых духов. Луи-Филипп — католик, но, когда дело касается злых духов, тут уж прощай католическая вера. Гибель хозяина — большая беда. Вдова, если она молода, беспокойно спит на своей циновке, и иные мужчины беспокойны, и жены этих мужчин, и это нехорошо. Нехорошо и для Нуну Нхвамы, который должен заботиться о детях погибшего, выделять сиротам долю из общего амбара, чтобы их накормить.
Поэтому Нуну Нхвама сказал Луи-Филиппу: «Возьми с собой хороших охотников, только неженатых. А уж если возьмешь женатого, смотри, чтобы у него была только одна жена и подросшие дети. Девочка чтоб уже привыкла очищать рис, а мальчик — пасти овец и охранять их от степных волков». Такой совет дал ему Нуну Нхвама. Но Луи-Филипп и сам знал, как ему поступить, он уже присмотрел молодых охотников.
— Друг, — спросил я его, — а Нуну Нхвама не был против твоего участия в охоте? Ведь у тебя есть хижина, жена и дочь.
Луи-Филипп засмеялся. Не только не был против, а так его напутствовал: «Иди, и если ты вернешься без белого друга, будешь чужим среди своих, недостойным среди достойных. Живым мертвецом для своего народа. В твоей хижине будет хозяин, но это будет хижина опозорившегося человека. Туареги, — сказал Нуну Нхвама, — ценят долг и верность другу дороже всех хижин, находящихся между великим Нигером и джунглями, вместе со всеми их женами и домочадцами».
Эти хорошие, мужественные слова были мне по душе. Так говорят и так думают сильные люди, охотники, у которых в хижине есть шкура пестрого леопарда или черной пантеры. Да, это были хорошие слова, они мне понравились, но почему-то в душе теперь стало совсем пусто и холодно. Мучительно холодно и ужасно пусто. Никогда я не видел над собой такого, обесцвеченного, такого блеклого неба, без единого клочка, хотя бы с ладошку, свежей и живой синевы.
Мы срубили длинное деревцо, очистили его ножами от ветвей и листвы. Крепко связали передние и задние лапы льва, просунули под узлы жердину и взвалили на плечи груз. Носильщиков было четверо, но зверь был тяжелый, и наша процессия очень медленно продвигалась вперед.
Я шел позади и немного сбоку. Если бы я шел по их следам, я, наверное, не споткнулся бы и проклятая колючка не оцарапала бы мне колено. Потом я узнал, что ядом этой колючки охотники мазали острия своих стрел — давно, когда Нуну Нхвама был еще ребенком. В старые времена. Но если бы я шел по их следам, я бы на нее не напоролся. Ни в коем случае, потому что мои друзья-туареги знали эту колючку и обходили ее, увидев еще издалека.
Вот такая история произошла с этим львом.
Теперь я лежу на песке и слушаю, как волны Нигера усыпляюще шелестят у моих ног. Песенка Сильвестры ускользает от меня, уносится куда-то, к крикливым чибисам или к неподвижным марабу. И я не удивляюсь, хотя Сильвестра всего в нескольких шагах от меня, приплясывая, выжимает яркий цветной платок, которым она повязывает бедра. Мне хочется ей сказать: «Остановись на минутку, и ты будешь похожа на фламинго, из бронзы разумеется, или из меди, как в саду «Отель де пальм». Но я ничего не говорю, потому что это глупость. В голове у меня вертятся всякие глупости, потому что надо мною словно бы течет Нигер, а небесный купол поднимается все выше, выше, уменьшается, превращается в яркий платочек, каким Сильвестра повязывает бедра. Это от слабости, от недостатка крови в мозгу. После бодрого пробуждения, после тех смеющихся лугов с маками!.. Но нельзя портить ей песню, это я знаю, знаю очень хорошо.
Сильвестра подходит ко мне, опускается на колени, расстилает на земле белый платок. А, это та курица, что прислал Нуну Нхвама.
Может быть, я чересчур много думал о льве? Или проклятая колючка хочет поскорей закончить свою работу? Сильвестра разламывает курицу, болтает, смеется. Ручеек, который скачет с камня на камень, образует заводь в две пяди глубиной, величиной с ладошку и опять бежит, несется сломя голову, боится куда-то опоздать.
— Ешь, Сильвестра, ешь! — угощаю я ее.
Она улыбается и протягивает мне кусок курицы.
