— Тебе нравится львиная шкура? — спрашиваю я, а курицу кладу обратно на платок. Я зря ее отложил, потому что Сильвестра вздрогнула и посмотрела на меня пристально, долго, а кусок словно бы застрял у нее в горле.
«Ешь, Сильвестра», — хочу я сказать ей. Перед глазами у меня вертятся фиолетовые и оранжевые кружочки, заплетаются и расплетаются красные и лиловые спирали и эллипсы. Веселая разноцветная геометрия. И сквозь эту светящуюся кутерьму я вижу ее глаза — испуганные, печальные.
Я догадываюсь, что ее пугает что-то в моем лице. Я достаю зеркальце с шимпанзе на обороте — дешевое зеркальце за несколько су, которое мне подарила Лилиан перед своим отъездом на канал Накри-Сосе. Действительно, в моем лице есть что-то не совсем обычное. Я смеюсь и бросаю зеркальце на песок. Лихорадочные глаза, посиневшие губы, желтый лоб в капельках пота — не хочу иметь ничего общего со всем этим. Это не лицо великого охотника, который убил льва и подарил шкуру Сильвестре. Это лицо слабого и жалкого человека. Всю жизнь презирал слабых и жалких мужчин, ничтожных людишек, которые не носят маршальского жезла в своих ранцах…
— Ешь, Сильвестра, — говорю я, и на этот раз слышу себя. — Ну проглоти же свой кусочек! — говорю я весело и протягиваю руку за курицей.
Марабу сел на камень рядом с нами и задумчиво смотрит на белый платок и на разломанную курицу Нуну Нхвамы.
Я вышел из хижины Луи-Филиппа затемно, прежде чем на небе загорелось красное зарево — предвестник восхода. Накануне, после ужина, я сказал Луи-Филиппу, что у меня руки чешутся поохотиться, что мое ружье стало похоже на забытую мужем молодайку и что я слышал об одном месте возле Нигера, наверное водопое, куда под вечер собираются стадами куду и бейза утолять жажду вкусной холодной водой. Луи-Филипп мне ответил, что он не знает такого места, куда собирались бы стадами под вечер куду и бейза, но такое место, наверное, есть где-нибудь на пойме: там самый низкий берег, ровный и удобный для водопоя. Я выразил сомнение, на пойме ли это место, но, сказал я, если пойти по течению реки, я его найду: не может быть, чтобы куду и бейза не собирались где-нибудь пить воду. Возможно, добавил я, туда забегают из степи и зебры, и буйволы. По зебрам я бы не стал стрелять, шкура зебры меня не соблазняет! Но буйвол — другое дело! Шкура буйвола может послужить для разных целей.
Луи-Филипп молчал, думая о чем-то: может быть, удивлялся, почему я равнодушен к расписной шкуре зебры, или же прикидывал в уме, сколько зебр и сколько буйволов он убил за свою жизнь.
Так мы с ним поиграли в прятки в тот вечер. Наш настоящий разговор должен был быть примерно таким:
«Луи-Филипп, мне кажется, что колючка хорошо делает свое дело в моей крови».
«Похоже…»
«Может быть, за два или три дня она его закончит, как ты думаешь?»
«Судя по твоему лицу и по губам, совсем посиневшим, да. От двух до трех дней».
«Это немало, Луи-Филипп».
«Да, немало».
«Я не хочу, чтобы эти дни вы провели в печали возле меня…»
Луи-Филипп отводит взгляд.
— Я пойду вместе с Нигером — вниз по течению. Может быть, подстрелю по дороге куду или бейза. Это все же какая-то радость.
— Я бы пошел с тобой, чтобы ты был не один. Но я знаю, что ты меня не возьмешь.
— Я предпочитаю быть один, Луи-Филипп. Спасибо.
Но мы оба боялись, я — вызвать к себе жалость, а он — унизить меня и оскорбить своим состраданием, и поэтому предпочли поиграть в прятки, поболтать о разных пустяках, о пойме Нигера, о куду и бейза.
А в общем, мы оба понимали, прекрасно знали, о чем идет речь и что кроется за нашими словами.
Итак, я вышел из хижины Луи-Филиппа затемно, больше чем за час до рассвета.
Место, до которого я дошел, до которого мне хватило сил дойти, было подходящим для водопоя, хотя на рыхлом песке не было видно следов от копыт. Никаких следов, несмотря на то, что берег здесь низкий, такой низкий и ровный, что совсем незаметно уходит под воду. За моей спиной — тень от двух кокосовых пальм, дальше — папоротники, кусты и жесткая трава преддверия джунглей, а еще дальше — непроходимая немая глушь Больших джунглей. А передо мной, перед моими глазами — золотистая полоска песка и великий Нигер, молочное марево над быстриной, сверкающие зеркальца здесь и там. И противоположный берег. Оттуда начинается саванна: ровная безлюдная степь под серым небом до самого мглистого горизонта. У меня есть все — охотничий карабин на плече (может быть, все-таки появится куду, истомленная жаждой куду), несколько плиток не тающего от жары шоколада и пачка кофеина в сумке. Я богат, у меня есть все, что надо для того, чтобы провести спокойные и тихие часы.
Но я проведу их не один, эти часы, я не отшельник и не человеконенавистник. И я не хочу прожить их под чужим небом и на чужой земле, хотя все небо над землей и вся земля — родина человека, и хорошие люди, будь то на севере или на юге, друзья и братья хорошему человеку.
