Нашей хозяйке было тогда лет пятьдесят. Жила она в старом доме, в котором и родилась. Родители ее, революционеры начала семидесятых годов, были сосланы в Енисейск, здесь и умерли. Разрешение вернуться из ссылки они получили, когда уже крепко связали свою жизнь с Сибирью. Отец Анны Васильевны служил в городской управе, мать возглавляла женскую гимназию, открытую их стараниями. Стала педагогом и их дочь. Был у Анны Васильевны и младший брат.
Анна Васильевна преподавала в старших классах и возвращалась из школы поздно. Шла она по улицам — прямая, несколько чопорная, в темном, длинном и глухом платье старого покроя с маленькими буфами у плеч и узкими у кисти рукавами. Седые волосы, аккуратно расчесанные на прямой гладкий пробор, закрыты черной кружевной накидкой. Строгая ее фигура сразу бросалась в глаза на малолюдных улицах Енисейска.
…Мы оба измучились. Люба, с ее обреченной убежденностью верующей, страшилась уступить своему чувству, хотя отношения с мужем расстроились окончательно. Стало очевидно, что надо с ним порывать. Я не умел найти выхода — настолько зыбким выглядело мое будущее. Не обладал я и тем малым, что мог дать ей непутевый безалаберный Сергей: служебное положение, практическую специальность… Я же — всего сезонный грузчик!
И все-таки я не мог не искать встреч с Любой, не стремиться остаться с ней наедине. И однажды она назначила мне прийти к церкви и подождать ее после вечерней службы. Мне запомнилась пустынная набережная и строй оголенных тополей, неприютно шумевших на ветру. Было темно и холодно, низкое черное небо посылало редкие капли дождя, и было слышно, как неспокойно плещется о деревянные стенки речная волна. Голова у Любы была закутана в черный платок, оттенявший бледное лицо. Мы долго ходили с ней взад и вперед на коротком участке под деревьями, словно должны были непременно то и дело поворачиваться, подчиненные движению маятника, и оттого на сердце откладывались тоска и бессилие. Мы говорили много, горячо, но и выговорившись, никаких узлов не разрубили.
— Я хочу быть только с тобой — знай это. Но все еще ничего не сказала мужу… Как же это сделать, чтобы уйти к тебе со спокойной совестью? Да и ты… неприкаянный мой!
Люба говорила ласково и грустно, каждое слово шло от сердца… Уже тогда я ощутил у нее сознание своей обреченности, она как бы знала, предчувствовала, что ей не суждено счастья, и боялась в него поверить. Быть может, ее надломили какие-то ранние детские впечатления. Люба думала о своей ущербности, готова была считать жизнь свою искуплением грешной и легкой жизни отцов и дедов. Уже тогда мне смутно виделось за внешним очерком молодой, гордой и обворожительной женщины что-то горькое и даже трагическое. Вероятно, Люба сама догадывалась, что недолговечна.
Еще тогда, в Енисейске, я заметил, как Люба невзначай чуть судорожно переводит дух, точно выравнивает дыхание. После глубокого, нервного вдоха она на мгновение замирала, словно пережидая, когда что-то у нее внутри отпустит. Я страшно пугался. Очнувшись, она взглядывала на меня потемневшими глазами и через силу улыбалась:
— Всполошился, глупыш? Пустяки, это у меня давно, невроз какой-то.
Да, жаловаться Люба не умела.
Я познакомился с ее мужем. Были в нем подкупающая на первый взгляд легкость обращения, простодушная напористость, бесшабашность. Он недурно пел, подражая манере цыган, — этакий добрый малый веселого обычая с приятно очерченным лицом, мягкими волнистыми волосами. И я понимал, что им могла увлечься семнадцатилетняя девушка, тем более не слишком пристально опекаемая родными. Как я мог догадаться, они не одобрили ее выбора, и обвенчалась Люба с Сергеем, преодолевая сопротивление матери. Было очевидно, что в глазах людей старшего поколения он терял всякую привлекательность. И не только из-за своей невоспитанности. Из Сергея так и выпирал жизнелюбивый эгоист, более всего озабоченный пожить в свое удовольствие. Как все люди такого склада, он был толстокож, занят только собой.
В маленьком городке все становится очень скоро известным. Сергей приобрел репутацию человека распущенного. От него, пьяного, Люба искала убежища у Анны Васильевны. Та была единственным человеком, которому она открывалась. Как-никак мужа она выбрала себе сама и гордость не позволяла жаловаться!
