Уговоры не действовали: он их будто и не слышал. Подливал себе вина и не хмелел. Глаза были злые, трезвые. Юра поднялся, сходил за гитарой.
— Сережа, споем застольную. Начни…
— Спеть? Что же, я с превеликим… — Он резко отодвинул стул, не без аффектации чуть покачнулся и, с ухмылкой подойдя к Юре, встал за ним. — Повеличаем, что ли…
Сергей затянул цыганское величание. Когда дошло до слов «к нам приехал наш родимый, наш…», он оглядел всех. На мне задержался и многозначительно, с легкой издевкой, процедил мое имя. Потом подмигнул Любе и прошелся вокруг стола, пощелкивая пальцами и молодецки поводя плечами. Вдруг, повернув свой стул к Любе, резко сел.
— Когда кого величают, полагается чокнуться с ним да поцеловать в уста сахарны. Надо бы знать! Сама рассказывала, что дядя научил тебя всем манерам. Ведь он не вылезал от «Яра». Цыган на рысаках катал… Уж эти мне аристократы… с короткой памятью… А, Люба? Ты что же, при мне побоялась целоваться, так, что ли, а?
— Сиди, — сильно надавил на мое плечо Юра. И я снова опустился на стул, даже не заметив, как с него поднялся. — Сергей! — сказал Юра громко. — Не порти компании! Оставь Любовь Юрьевну в покое: ты ведь в гостях. С женой дома будешь разговаривать…
Сергей и ухом не повел. Как сидел, обернувшись к Любе, с локтем на столе, так и остался, не сводя с нее пристального взгляда. Он словно бросился с кручи очертя голову: ему нужен был скандал. Унизить жену при всех, показать власть над ней. Чем высокомернее и сдержаннее она вела себя, тем яростнее ему хотелось сделать что-нибудь такое, что бы взорвало ее. Прикрикни на него Люба, швырни чем-нибудь, — он угомонился бы, почувствовал себя с ней наравне.
— Холодна, видите ли. Не удостаивают… Фарфоровая маркиза, фу-ты ну-ты. — Он внезапно обернулся к гостям: — Мода теперь у нас такая — муженьку стелется отдельно, в столовой, а свои покои — на крючок. Французских романов начитались, адюльтеры мерещатся…
Люба с тоской взглянула на Анну Васильевну и стала подниматься с места.
— Вот, — завопил Сергей, — вот кто компанию-то портит! Юра, будь свидетелем! Сиди, женка, потолкуем… ладком да рядком. — Он рассмеялся, цинически, ядовито. — Рассказать про свадебку-то нашу?.. А?.. От друзей ведь секретов нет, а? Как до нее не дотерпела? Торопилась… крючочки-застежки летели…
— Негодяй! — как хлыстом полоснул молчавший до того охотник.
Люба охнула, сжала руками виски. Я отшвырнул стул и бросился к обидчику. Меня опередил, оттолкнув, Юра. Он тяжело положил руку на плечо Сергея.
— Уходи домой.
— Ага! И второй тут… защитник… Рыцари… Пошли, жена, раз нам от ворот поворот!
— Нет… Никогда… — еле слышно ответила Люба. И судорожно перевела дыхание.
— Нне ппойде-е-ешь? — взревел Сергей. — П-п-отас-куха…
Последовала короткая безобразная сцена. Юра сгреб Сергея в охапку, а тот вырывался, цеплялся за стулья, бился, сквернословил. Мы выволокли его в сени, потом на улицу. Насильно втиснули в полушубок.
Сергей бежал по улице. Снег громко визжал под его валенками на мертво тихой улице.
Был сильный мороз.
…Шли дни и недели, наступил март, а мы с Любой все ехали и ехали. Морозы стояли лютые, и я следил, чтобы Люба не мерзла, спешил, пока кормили лошадей на дневках, напоить ее горячим чаем или соорудить обед; улаживал ей для ночлега место поспокойнее и поуютнее. После пережитого Люба медленно приходила в себя, и меня всего поглощали заботы нашего нелегкого путешествия и сбережение моей спутницы. Да, теперь моей, и не только в дороге, но всюду и всегда.
Мы пробирались в дальний северный район края, почти за тысячу верст от Енисейска, к бывшему ученику Анны Васильевны. Он, глава крупной заполярной стройки, обещал нас принять на работу, дать кров. В Енисейске он случился как раз, когда стало очевидным, что Любе оставаться там дольше нельзя.
…Сергей, чтобы нам насолить, состряпал донос, куда насовал всякой дряни, вкривь и вкось перетолковав все, что знал о нас. Это сочинение он, в первый же день нового года, сдал дежурному в доме на главной улице, где помещалось НКВД.
К Анне Васильевне ни с того ни с сего пожаловал участковый милиционер. Не слишком внимательно сличив наши паспорта с записями домовой книги, он, пробурчав, что, «как и наперед знал, все по пустякам гоняют», ушел. Да и приятельница Анны Васильевны под большим секретом поведала, что видела Сергея выходящим из НКВД.
Анна Васильевна, депутат горсовета и уважаемое лицо в городе, отправилась сама навести справки. Тут и выяснились подробности.
Сергей писал, что гости Анны Васильевны, поголовно из беглых бывших, вели за столом предосудительные разговоры и склоняли его поднять стакан за здоровье Керенского. Козырял Сергей тем, что на встрече был брат хозяйки, колчаковский офицер. Мы с Юрой скрывали, как он уверял, что были юнкерами.
Сергей просчитался. Все, что следовало знать о нас двоих и об Алексее Васильевиче, в местных органах знали много точнее, чем он; сама же Анна Васильевна и ее подруги были вне подозрения. Разоблачения Сергея почли вздором. Для проформы послали милиционера проверить домовую книгу.
