Как-то в неустойчивую погоду внезапно налетела буря. Река сразу вздыбилась. Лодку стало швырять и разворачивать. Даша бросилась к веслам; я что есть силы тянул тетиву, выбирая сеть в лодку. Обернувшись на внезапный крик, я увидел в руке Даши обломок весла. И не успела она достать запасное, как громадный вал тяжко грохнулся о борт, сбил ее с ног и залил водой нашу посудину. Я полоснул ножом по тетиве, не дававшей выправить лодку, и, подхватив кормовое весло, бешено им заработал. Даша, пробравшись в нос лодки, оставшимся веслом помогала мне повернуть огрузшую, полузатонувшую лодку поперек волны. Когда это удалось, нас стало попеременно подкидывать и бросать вниз. Со стороны это ныряние залитой почти до бортов лодки должно было казаться очень страшным. Но и я и Даша понимали, что неминуемой опасности — раз нас не перевернуло и посуда осталась на плаву — нет. Надо только не давать налетавшим шквалам ее поворачивать боком к волне. Мы сидели лицом друг к другу — Даша на носу, я в корме — и короткими гребками удерживали лодку.
— Наша взяла! — внезапно закричала Даша, разудало и хмельно. — Не сдавайся, сокол мой! Я с тобой…
И когда буря уже пронеслась и напор валов стал ослабевать, возбужденная до предела Даша все продолжала оглядывать реку загоревшимися дикими глазами. Чувствовалось — какой лихой порыв перегорал в ней. Даше нужны были сильные, стихийные переживания, острые ощущения, невозможные в нашей обыденной жизни.
Тогда я еще не знал, что эта неудовлетворенность со временем пересилит остальные чувства. И Дашу неодолимо потянет искать средства, способные заглушить раздиравшие ее порывы. Стоит ли договаривать?
Как бы ни было, на заимке мы прожили несколько спокойных лет. Даша относилась с некоторым предубеждением к моим студенческим занятиям, считая, что они в конце концов отнимут меня у нее. Да и самому мне все чаще приходило в голову, что давно миновала для меня пора ступать на стезю ученого. Я постепенно забросил свои науки: пороху хватило всего на три курса… Зато как следует — уже как бы бесповоротно — влег в хомут промышленника. Рыбачил же я с ранней весны до ледостава поблизости от заимки, так что редко отлучался из дому надолго.
Так и текла наша жизнь. С переездом на крупный лесопункт все переменилось. Даше наскучила ее ферма, и она перевелась в леспромхоз ведать конным двором с тремя сотнями лошадей. Поселок был людный. Завелись знакомства. Прежней отъединенной жизни пришел конец. Хороших охотничьих угодий поблизости не было, и мне приходилось уезжать далеко.
…Не сразу открылись у меня глаза. И замечая подчас, что Даша чуть ли не прячется от меня, я долго ничего не подозревал. Привык к ее продолжительным отлучкам, после которых она запиралась у себя, невнятно ссылаясь на головную боль или усталость. И утренняя ее вялость, и приключавшиеся с ней припадки говорливости объяснились в один недоброй памяти день.
Даша вернулась домой поздно. У порога она вдруг споткнулась и упала. Я бросился поднимать ее. И как ни проворно Даша вскочила и, истерически и злобно вскрикнув: «Я сама!» — кинулась в свою комнату, на меня пахнуло водкой. Я близко увидел ее воспаленные покрасневшие глаза.
Всю ночь я просидел в кресле. До меня из-за перегородки доносилось ее шумное, прерывистое дыхание… А прежде она спала так тихо, что я, лежа рядом, пугался и зажигал спичку либо осторожно пробовал пульс. Мучительно восстанавливались в памяти мелкие случаи и поступки Даши, прежде непонятные, а теперь получившие такое простое и страшное объяснение. Я высчитывал и прикидывал, холодея от неизбежного вывода, что началось это уже давно, — а я попросту проглядел. Будь я внимательнее и сердечнее, давно бы заметил и — кто знает? — остановил бы, пресек… Есть ли средства, чтобы искоренить пагубную привычку, которую я даже не смел назвать? Так опасались суеверно старинные люди произносить имя сатаны, чтобы не навлечь на себя его козней. Эта обрушившаяся нежданно-негаданно беда пришибла меня настолько, что я и не подумал об отпоре, а поддался безнадежному настроению — опустил руки, как перед неминучим.
Объяснение на следующий день получилось тяжелым и неудачным. Даша все отрицала, набрасывалась на меня за оскорбительное недоверие, потом горько плакала, сетуя на свою участь. Я отступился, отказался от своих слов, мы помирились. На некоторое время восстановилась мирная жизнь. Но подозрительность моя была разбужена. Я незаметно следил за каждым шагом Даши. Она же стала осторожней: пользовалась обстоятельствами, когда я не мог ее проверить. Вернувшись с рыбной ловли раньше намеченного, я застал Дашу нетрезвой… А дальше пошло!
Она потихоньку спивалась. Не действовали уговоры, угрозы уехать, попытки не отпускать ни на шаг. Даша каялась, обещала бросить. Иногда жалко и беспомощно обвиняла во всем меня или гнала прочь, заявляя, что не жена мне и вольна поступать по-своему, рыдала, хитрила. И опускалась все ниже. Так же быстро разваливалась и наша жизнь.
