Так соскользнул я к ложбине, ограниченной обширным, круто поднимавшимся лугом. След, отчетливо видный на большом расстоянии, шел прямо от меня почти до гребня холма. Потом я вдруг заметил, что, не уходя за косогор, след заворачивает влево, тянется по склону и далеко, чуть не за полтора километра, снова направляется в ложбину. Что-то заставило лося изменить направление бега. Уж не думает ли он вернуться на свой след, чтобы легче было бежать по проломанному насту?
Я сразу же круто свернул налево и пошел наперерез лосю, радуясь своему первому успеху в единоборстве с уходящим зверем.
Расстояние, отделявшее меня от следа, я, видимо, пробежал очень быстро, так как сильно разгорячился. След снова лег передо мной, уходя в глубь березника с густым подлеском из можжевельника. И вдруг громко, необычайно громко залаяла Ижма где-то совсем близко от меня. Во весь дух пустился я дальше, поняв, что расстояние до лося сильно сократилось. Вскоре я наткнулся на площадку, утоптанную зверем. Здесь он отдыхал, даже пытался пощипать кусты, но, потревоженный собакой, бросил сорванные ветви на снег и потоптался на месте, отпугивая преследовательницу. Сразу же за этим утоптанным местом характер следа резко менялся: лось впервые пошел вскачь, делая гигантские прыжки, — он, очевидно, завидел или учуял, что над ним нависла смертельная опасность.
Наступила вторая фаза гона.
Я скинул куртку, свитер, шапку, рукавицы на лыжню и в одной егерской фуфайке с засученными рукавами пустился дальше. Воздух, разогретый солнцем, приятно обвевал волосы и разгоряченное тело, идти казалось легче. Я удвоил усилия.
На полянах пригревало солнце. В тени же обдавали струи холодного воздуха.
Снег становился мягким; шурша под лыжами, разбегались во все стороны обледенелые его крупинки. И лосю стало легче бежать, и лай Ижмы доносился уже глуше.
И все же лось начинал уставать.
Это угадывалось по поваленным деревьям, которые он обходил; по изменению его аллюра — ему случалось переходить на шаг, чтобы снова броситься вскачь; по отпечаткам его морды в снегу — он уже спотыкался, зарываясь головой в снег.
Я не доставал часов, это нарушило бы ритм движения. Ориентировался лишь приблизительно, по солнцу. Гон длился уже полдня, но я еще не ощущал усталости. Возбуждение удваивало мои силы. Я был уверен, что ни за что не сдамся.
Теперь я угадывал, куда пойдет лось, и, завидев впереди опушку или овражек, не колеблясь оставлял след, чтобы сократить дорогу.
В такт движению раскачивались руки, все тело легко пружинило, лыжи сами обходили препятствия — стволы упавших деревьев. Небо, пролетающая птица — все мелькало перед глазами, не доходя до сознания, поглощенного одной мыслью: догнать!
Нас теперь отделяет не более шестисот метров; только что, бесшумно съезжая с косогора, я расслышал вдали треск сучьев.
Наконец я увидел самого лося. Он стоял с низко опущенной головой, повернутой к собаке. Между нами был овраг, поросший редкими осинами. На одно мгновение мелькнула за деревьями могучая темная фигура зверя, но тут же он бросился в сторону и исчез в брызгах снега, под заливчатый лай Ижмы.
— Той-той-той! Улю-лю! — неистово закричал я не своим голосом, подбадривая охрипшую Ижму и снимая на ходу ружье.
Лось, уходивший от меня бросками, больше не обращал внимания на собаку. Стоя на широко расставленных ногах, он жадно хватал снег. Завидев или заслышав меня, он прядал в сторону и скрывался из виду. Промчавшись какое-то сокращавшееся с каждым разом расстояние, он снова останавливался и с тревогой оглядывался назад в ожидании неумолимого своего преследователя. Передышки уже не могли освежить измотанного лося, он слабел. И все же это повторялось бесконечно много раз. По удлинившимся теням и более хрусткому ходу лыж я понимал, что день кончается.
След, прежде прямой и уводивший вдаль, теперь кружил на небольшом пространстве. Зверь менял направление бесцельно, то из-за встретившейся купы деревьев, то из-за поваленного ствола или небольшого подъема. Я давно уже не следовал прихотливым его петлям, а шел прямо на лай Ижмы.
На следу все чаще появлялась кровь: спотыкавшийся лось сдирал себе кожу на ногах о наст, который вновь начал твердеть. Мне уже удалось настолько приблизиться к лосю, что я видел, как судорожно вздымаются его мохнатые, блестящие от пота бока. Горбоносая бородатая его морда покрылась желтоватой пеной. В одной лощинке лось хотел перепрыгнуть через поваленную березу, но ему изменили ноги: на примятом снегу кое-где алела кровь, и тут же на обломленных сучьях висели клочья шерсти. Береста, сорванная копытами со ствола, показывала, что, упав здесь, зверь долго бился, пока выбрался из державших его сучьев и предательского снега. Теперь он был наверняка моим, я это знал и, неистово улюлюкая Ижме, летел, не различая дороги.
