Поближе к вечеру, когда сваливала жара, он нередко снова отправлялся в лес, на этот раз больше для прогулки, чтобы промять молодых щенков. Ходил он тут чаще всего по заросшим сенокосным дорогам, проложенным вдоль лесных опушек, где в высокой цветистой траве тонули кусты и их верхние ветви, колеблемые неощутимым движением воздуха, походили на крохотные зеленые вымпелы; слушал доносившуюся с полей песнь жаворонка, перекликавшихся в низинах дергачей и кукушек, будивших гулкое эхо по притихшим рощам. Нередко он усаживался где-нибудь на бугорке. Ему нравилось следить, как постепенно охватывала все кругом тишина. Она раньше всего подбиралась к речке, и затихали по ней всплески рыб, переставали колебаться черноголовые тростники, и зуйки прекращали свои жалобы; затем она растекалась по прибрежным углам, и исчезали бесчисленные насекомые, прятались в кусты пичуги; достигши леса, прекращала она в нем дневной гам, останавливала шелест ветвей, наконец, поднявшись до тучек, она и их заставляла прекратить медленное свое плаванье, и они застывали на одном месте, а какие-то невидимые кисти постепенно смягчали и успокаивали огненные их краски. В чистом небе пролетал своим тяжелым, ныряющим полетом запоздавший дятел.
И Никита возвращался домой, унося с собой что-то от вечерней задумчивости и тишины. Но особенно тянул его к себе осенний лес, притихший и нарядный. Не меньше погожих осенних дней с плавающими в чутком воздухе паутинками и золотыми далями нравились Никите и сумрачные дни поздней осени в октябре, когда то и дело моросит дождь и почерневшие стволы с каким-то отчаяньем протягивают голые свои ветви к небу, где быстро мчатся сплошной пеленой тучи. Вот как будто поредели они в одном месте, и пытается через них пробиться мутный свет; еще немного, дымка туч становится яркой, и проглядывает сквозь них белый диск солнца. Все кругом вот-вот оживится, просветлеет… Но нет — наплывают новые облака, и снова гаснет в них появившееся сияние. Но уж если удастся пробиться хоть одному лучу и достичь леса — как засверкают унизанные дождевыми каплями деревья, как загорится в торопливом его свете каждый уцелевший на них, побуревший от непогоды лист и засинеют проглядывающие клочки неба!
Никита стоит где-нибудь на опушке (сесть некуда — все пропитано водой) и, обтерев руку о подкладку куртки, принимается вертеть цигарку. Далеко разносится лай поднявших зайца гончих.
Подмеченная у Никиты склонность к лесному бродяжничеству и терпеливое его обращение с собаками повели к возведению его в должность лесного сторожа и караульщика охотничьих урочищ. Он стал жить у себя в деревне, держал нескольких барских собак и добросовестно охранял довольно обширные угодья, вверенные его наблюдению. Ежегодно к пятнадцатому июля перебирался он на барскую усадьбу с парой натасканных легашей и каждое утро сопровождал барина на охоту. За верную службу выдавалось ему по шести целковых в месяц из конторы и отпускалась овсянка для собак. Когда кончался сезон охоты, Никита получал от своего барина наградные — иной раз три, иной раз пять рублей. Денег у этого «феодала» бывало всегда в обрез.
Барину Никиты, разъехавшемуся со своей законной супругой, променявшей его на многообещающего музыканта, посчастливилось обзавестись француженкой. Это обстоятельство, как будто совершенно постороннее для хранителя охотничьих угодий, оказало, однако, влияние на взгляды и настроения последнего.
Однажды осенью, в тихий пасмурный день, словно заказанный для охоты с гончими, Никита шел по лесу в сопровождении легавого кобеля, направляясь в Макарьинские Редучи проверять пролет вальдшнепов, как вдруг неподалеку от урочища Киёво — обширного леса с густым подлеском, где выводилось пропасть дичи, — его безмятежное настроение было неожиданно нарушено стуком топора: кто-то рубил дерево на этом заветнейшем его участке, «матке», как называл Никита Киёвскую крепь, рассадник птицы на несколько верст вокруг.
Подозвав собаку к ноге, он быстро зашагал на звук топора. Имея в руках всего прутик, тонкий и прямой, каким изредка стращалась собака, Никита ничуть не колебался: он и всегда исправлял свою должность и излавливал порубщиков и браконьеров без всякого оружия, так как не любил отягощать себя им. Решительность и безграничная уверенность в правоте своих действий заменяли ему оружие и силу.
