— Что, небось струхнула, как все кругом замелькало! Потряхивает маленько, ну а шибко идет! Закурим, что ли? — И Никита, сдвинув картуз на глаза, весело взглянул на меня.
На поле он не проявил никакого волнения, несмотря на множество опасных соперников его Рексу-второму. По сигналу судьи он скомандовал собаке «вперед» и пошел вразвалку за ней, будто отправился у себя дома, где-нибудь на Вишенском болоте, в очередное поле. После четвертой стойки судьи предложили Никите отозвать собаку, на редкость четко и красиво «сработавшую» всех птиц. Она набрала наивысшее из возможного числа очков. Все бросились поздравлять Никиту с призом, а он держал себя так, точно ничего особенного не случилось. Лишь я, хорошо его знавший, догадывался, как он торжествует, с каким сдержанным волнением гладит свою собаку.
Уезжая из Москвы с призом, грамотой и ценными подарками, он признался мне:
— В городе как потерянный ходишь, одуреешь совсем. Ну все ж таки очень хорошо, — добавил он, впрочем, безо всякой убежденности, видимо более для того, чтобы не обидеть меня, устраивавшего его поездку. Мы с братом проводили Никиту на поезд, он помахал нам рукой из окна вагона, и больше мы с ним уже не виделись. Началась война, на которой погиб мой брат; о Никите долго ничего не было слышно, а потом я получил весть, что его тоже нет в живых.
Не так давно мне довелось узнать об обстоятельствах смерти Никиты от его односельчан. По их рассказам мне нетрудно было представить последние дни своего друга.
Осень стояла ясная и не то что теплая, а даже жаркая. Лес чудесно пожелтел. Кое-где вторично расцвели кусты шиповника, и рядом со спелыми ярко-оранжевыми ягодами, на тех же ветках, нежно розовели свежие лепестки. По вечерам в низинах у полей перекликались спустившиеся на ночевку журавли, мелкие птицы шумными ватагами перепархивали по кустам, откочевывая на юг. Вальдшнепы спокойно паслись в слегка облетевшем мелколесье, зайцы деловитыми неторопливыми прыжками, ко всему принюхиваясь, направлялись на кормежку к опушкам леса, граничившим с озимыми клиньями. Лес был полон жизни, но над ним повисла такая тишина, что казалось, все вокруг придавлено этой тишиной. Ни выстрела в поредевшем леске, ни веселых криков ребят, рассыпавшихся по ельнику в поисках рыжиков, ни ровного, доносящегося с поля рокота трактора: людям было не до охоты, не до грибов и даже не до полевых работ…
В районном центре, за семь километров, второй месяц хозяйничали немцы и какие-то привезенные ими русские отщепенцы в немецкой форме. Нашлось и местное отребье, отвратительное в своем старании угодить новым хозяевам. Сводились счеты иногда чуть ли не двадцатипятилетней давности.
Никита, старший егерь охотхозяйства, чувствовал себя в опасности, особенно с тех пор, как узнал, что Лешка Карнаухов, дрянной малый из соседней деревни, вор и браконьер, не раз им ловленный, в чести у оккупантов.
Поэтому, когда однажды утром на деревенской улице против дома Никиты, сидевшего в это время у окна за набивкой патронов, остановилась запыленная легковая машина, он прежде всего схватился за жестяную коробку с охотничьим припасом и поспешно убрал ее в нижний ящик крашеного поставца с чайной посудой.
В сенях послышались шаги, и кто-то резко рванул дверь, крикнув: «Сюда пройдите!» Никита все еще стоял у шкафчика. Теперь он доставал из-за резного его карниза комок почерневших табачных листьев. Обернувшись, он увидел в дверях Карнаухова в сильно надвинутой на глаза кепке. Держа одну руку в кармане брюк, Карнаухов мгновенно оглядел комнату быстрым и острым, как шило, взглядом.
— Вот вам и хозяин дома, — сказал он, показывая кому-то рукой на Никиту.
Вошедший за ним человек с седой бородкой, подстриженной клинышком, в широком парусиновом плаще почти до пят и в немецкой фуражке с кокардой, близоруко щурился из-за стекол пенсне, с любопытством разглядывая Никиту.
— Не узнаешь, сиволапый? — заговорил он мягким, негромким голосом и даже приветливо заулыбался. — Здравствуй, здравствуй, я вот тебя сразу узнал, хоть мы не виделись… не виделись… дай бог памяти… двадцать восемь лет. Я у Майского, твоего барина, в последний раз был в тринадцатом году. Ты вот не изменился, совсем такой же, и седых волос, никак, нет?
Никита молча всматривался в говорившего.
— Не припомню, — угрюмо обронил он наконец.
— Коротка, значит, у тебя память, а сколько раз меня по выводкам водил и на номера ставил… Я ведь и на той облаве был, когда ты напился и нас в лесу оставил. Барон Корф еще все жалел тогда, что нельзя было приказать тебя высечь…
— Не припомню, давно было, — еще угрюмее повторил Никита.
— Да ты что это неласков больно? — удивленно и с чуть прозвучавшей в голосе угрозой сказал гость.
— Волком смотрит. Нам он, Кирилл Владимирович, вряд ли обрадовался, ведь он… из этих, «товарищ» Лобанов,
