Никита действовал по заранее намеченному плану. Решимость не выпустить охотников из леса живыми родилась в нем сразу, когда Заблоцкий сказал ему об облаве, — только тогда он думал, что сумеет связаться с партизанами. Это не удалось, и Никита решил действовать один.
Еще несколько шагов, и между ветвями ближайших елочек показался небольшой прогал. Чуть пригнувшись, Никита увидел шагах в тридцати от себя наполовину скрытую хвоей верхнюю часть фигуры Заблоцкого, стоявшего к нему боком. Тот не шевелился. Недалеко раздался выстрел, и тут же послышалось тяжелое хлопанье крыльев глухаря. В это мгновение Никита нажал спуск. Плащ Заблоцкого сразу исчез в зелени елей, точно кто его резко дернул вниз.
Издали, должно быть со второго номера, грянул дуплет, а потом раздался стон, который должен был в наступившей тишине показаться Никите очень громким. Он бросился вперед, грудью продираясь сквозь низкорослые елочки и держа ружье в высоко поднятой руке.
Заблоцкий, падая, повис на спружинивших под его тяжестью молодых елочках и теперь ничком лежал на них. Он еще дергался, уцепившись одной рукой за деревце. Ружье, которое он держал другой рукой, чертило по земле стволами.
Будь Никита в состоянии трезво оценить положение, он бы понял, что предсмертные стоны Заблоцкого уж никак, конечно, не могут быть слышны в густом хвойном лесу дальше двух десятков метров. Впрочем, может быть, он не был уверен, что ранил Заблоцкого смертельно. Приставив дуло ружья к виску раненого, Никита разрядил левый ствол. Руки Заблоцкого разжались, и обмякшие тело грузно соскользнуло на землю.
Никита, отступив шаг, чтобы не запачкаться об забрызганные кровью ветки, пошатнулся и едва удержался на ногах. Он присел на корточки и несколько минут просидел без движения.
Облава шла своим чередом. То тут, то там слышались одинокие выстрелы и дуплеты, иногда стреляли на двух номерах почти одновременно. Издали начинали доноситься крики приближавшихся загонщиков. Достав дрожащей рукой кисет, Никита с трудом расшнуровал его и, рассыпая табак, свернул папироску. После нескольких подбодривших его затяжек он выпрямился и, чуть сдвинув картуз со лба, пошел к четвертому номеру, на ходу перезаряжая ружье. В левом стволе гильза застряла, — пришлось перезарядить один правый.
На четвертом номере охотника не оказалось. Пока Никита искал его глазами, в десяти шагах слева грянул выстрел. Он оглянулся: у самой опушки, на открытом месте, прижавшись спиной к ветвям елей, стоял перешедший туда немец в тирольской шапочке; напряженно всматриваясь перед собой, он доставал левой рукой патрон, а потом стал на ощупь заряжать ружье. Если бы немец чуть повернул голову, он бы увидел застывшего перед ним Никиту с ружьем в руке и с потухшим окурком, прилипшим в углу рта. Но он не оглянулся. Никита, быстро вскинув ружье, выпустил заряд ему в голову. Немец беззвучно, снопом повалился вперед. Крупный заряд разнес ему череп.
И на этот раз Никита перезарядил только правый ствол. Он, конечно, мог срезать палочку и выбить ею гильзу, застрявшую в левом стволе, и не сделал этого, вероятно, только потому, что медлить было нельзя — немцы должны были забеспокоиться, что гон чересчур долго топчется на месте и что последние номера прекратили стрельбу. Никита спешил к третьему номеру.
Он подошел к нему со спины. Убедившись, что все внимание охотника обращено на поле обстрела, и, следя за ним, он лишь слегка поворачивает голову направо и налево, Никита решился подкрасться к нему на несколько шагов. Имея один заряженный ствол, он должен был стрелять наверняка, в нижнюю часть затылка. Для этого ему пришлось выйти из кустов. В нескольких шагах от немца он прицелился и потянул за спуск. Сухо и коротко щелкнул боек — осечка!
Немец вскрикнул и, отпрянув в сторону, оглянулся. Никита вновь взвел курок и, едва приложившись, выстрелил. Опять бессильный, слабый щелчок. И тогда, поняв, что проиграно, Никита беспомощно огляделся вокруг.
В этот момент опомнившийся немец выстрелил в него из двух стволов сразу. Вдруг навалившаяся на грудь тяжесть потянула Никиту вниз, и он стал мягко опускаться на колени…
Ребята так и не дождались его трубного сигнала.
Четырнадцать километров, отделявшие город от деревушки с громким именем, где проживал я в то время, Алексей Алексеевич Половцев проходил пешком и уверял, что делает это якобы в целях прогулки, чтобы размяться. Он ни за что в мире не признался бы, что экономит проездную плату на автобусе. Безграничное самолюбие, не сломленное длинной жизнью неудачника, побуждало его тщательно скрывать скудость своего обихода.
