Наяда стала рассказывать. Говорила она по-английски, Майя переводила.
Все началось с Джорджа, сказала Наяда. Вернее, с самого Ахилла, попросившего Джорджа узнать, не осталось ли в Англии каких-то бумаг Эли Ласкова. Джордж благополучно вывез из Союза интервью, которое Ахилл наговорил в магнитофон, и, уже передавая кассету лондонским музыкантам, пересказал им то, что слышал от Ахилла: об Эли Ласкове и о том, что Ахилл его сын. Сообщение Джорджа произвело сильнейшее впечатление. На радио, сразу же после того, как в эфир было передано интервью Ахилла, провели беседу с Джорджем, рассказавшим о встрече с композитором и о том, что тот говорил о своем отце. На это немедленно откликнулась пресса: «Советские угрожают репрессиями сыну знаменитого английского дирижера»; «Музыканты говорят: мы помним Эли Ласкова, мы должны защитить его сына». Из Америки пришло сообщение, что так как в последние годы жизни Эли Ласков имел американское гражданство, то его сын, при условии, что это родство будет доказано, автоматически может стать гражданином Соединенных Штатов и может рассчитывать на покровительство американских властей. Майя тут сказала: гебисты отстали от Ахилла, а также и от нее не потому, что он заболел, а прежде всего по причине этого нового оборота — их родства с американским гражданином. Так считали Майины друзья-диссиденты.
Внезапную катастрофу, обрушившуюся на композитора, на Западе расценили как прямой результат жестокого давления властей на свободомыслящего композитора. Пока положение оставалось угрожающим, музыкальный мир с тревогой следил за его состоянием, а в концертных залах Европы, и Англии прежде всего, постоянно, обычно вне программ, исполнялась музыка Ахилла.
— И сейчас, — добавила тут Наяда. — Я последний месяц провела сначала в Лондоне, потом в Мюнхене. Твою музыку не забывают. И в Вене что-то тоже исполнялось. Я слышала, как говорят о тебе музыканты. Я могу повторить: «Один из самых интересных и многообещающих композиторов нашего времени».
— Как ты сказала? — спросил Ахилл у Майи, когда она перевела слова Наяды. — Многообещающих? О да, — саркастически продолжил он, — уж я пообещаю! Много-много!
— Не обещай, — спокойно сказала Валя. — И не волнуйся. — Она обратилась к Наяде и Майе одновременно. — Передайте его друзьям на Западе: он пишет. Он пишет замечательную музыку. — Ахилл сделал движение, чтобы ее остановить, Валя положила свою руку на его, он смиренно ей подчинился. — Когда ее услышат, станет понятно, что композитор Вигдаров сейчас на новой, на очень большой, непостижимой высоте. Это так. Я не ошибаюсь.
Майя быстро чмокнула Валю и перевела ее слова Наяде.
— Как я рада это слышать! И как я рада видеть тебя! — воскликнула Наяда и с любовью стала смотреть на Ахилла. Он улыбался ей в ответ.
— Брат и сестра, — проговорил он по-немецки, то есть как бы только для нее. — Трудно поверить, правда? Скажи, есть у тебя еще братья или сестры?
— О! Интересный вопрос, — сделала веселую гримаску Наяда. — Теперь не знаю. Если даже наш отец не знал, что у него есть сын, откуда нам знать, есть ли у нас с тобой братья и сестры?!
Они вдвоем захохотали и смеялись долго, так что Валя забеспокоилась, а Майя нетерпеливо застучала ложкой по столу, требуя, чтобы немедленно объяснили, в чем причина смеха. Ахилл повторил слова Наяды по-русски, после чего веселились уже Майя с Валей.
В Лондоне бумаг Эли Ласкова не нашли, но отыскались люди, которые были с ним в переписке до последних лет его жизни в Америке. Поиски были поручены американским музыкантам, и однажды у Наяды в доме раздался телефонный звонок. Звонили из Лондона, это был Джордж.
— Остальное неинтересно, — сказала Наяда. — Я ничего не понимала, я не могла поверить, что где-то на другом конце земли, в этой таинственной и ужасной России живет мой брат. Но видишь, я здесь. И я кое-что привезла тебе.
Из большой наплечной сумки она достала папку, раскрыла ее, и Ахилл прочитал:
