Избранное полностью

Я послала ему в гостиницу письмо. Я преодолела все личное, всю ревность и как его верная поклонница передавала ему от всех друзей в Союзе и от себя восхищение его талантом. Я только прибавила, что за мою любовь я не заслужила обиды. Фамилию свою я не написала.

Теперь это прошлое. В несколько часов я преодолела себя навсегда. Смешно вспоминать мою детскость и наивность во всей этой истории. Все. С этим покончено. Конец.

Но это был не конец. Конец, если таковой и был, наступил много позже: в дневнике Анны Викторовны последняя запись, относящаяся к Эли Ласкову, помечена датой 20 января 1945 года. Как раз на эти семь лет, которые потрясали страну и весь мир на отрезке истории между 1937 и 1945 годами, приходятся первые детские годы Ахилла. О них своя повесть. Но вот еще несколько записей из дневника Анны Викторовны, — слабые отголоски прежней всепоглощающей жизненной темы и последнее ее проведение в неожиданной финальной кульминации:

1937-й. По радио играли пластинку Ласкова. Я выключила. Увидела в филармонии его портрет. Выпросила, чтобы мне пересняли.

1938-й. Сегодня мой последний концерт в сезоне. Я победила. Сыграны все сонаты Бетховена. За все благодарю Эли Ласкова. Он указал мне путь к высоте.

1939-й. От него телеграмма в Большой. Привет всем, кто его помнит. Ко мне это вряд ли относится. Бедная М.

1940-й. В Европе война. Где сейчас Ласков?

1941-й. Я опять на Урале, теперь уже не одна, я с мальчиком. Как все сложнее, суровее и серьезнее. Война здесь ощущается не меньше, чем в Москве.

1943-й. Мы вернулись. Была в Большом. Говорят, что Ласков в Америке. Жив, он жив!

27 октября 1944 года. В кино идет американская картина «Девушка из России». Это история романа американского дирижера и русской девушки. Говорят, что особенно хорошо играет героиня, что картина великолепно озвучена русской музыкой. Я думаю, что можно взять в это кино Ахилла.

28 октября. Зачем я пошла это смотреть? Зачем это все?

29 октября. Я видела все. Как хорошо, что Ахилл еще так мал, что он не мог понять моего смятения. Хочется умереть.

30 октября. До чего она на меня похожа, даже мой галстук.

4 ноября. Как я обманывала себя, что все забыто и преодолено. Я вся полна им.

9 ноября. Эти девять лет со дня встречи с ним прожиты, как сто.

10 ноября. Как тяжело смотреть в глаза своей прошедшей молодости и с седеющей головой переживать все сызнова.

11 ноября. Для него я была лишь неудавшееся развлечение.

25 ноября. Мне не хочется жить.

27 ноября. Я люблю, я люблю прежнего, чудного ласкового Эли. Какой он теперь, кто знает? Может быть, мы чужие.

30 ноября. Это бред моей психики. В жизни добродетельного Эли Ласкова нет. Нет и русской девушки, так легко бросающей родину.

2 декабря. Хочу, чтоб он знал, как мне тяжело.

5 декабря. Я стала спокойней. Ничего. Я выдержу и это. Я не девушка из фильма. Я русская женщина.

20 января 1945 года. Зачем было так безжалостно будить прошедшее. Ведь это все — прошлое. Только прошлое. Надо все забыть. Забыть. Забыть.

Звонок у входной двери раздался около полуночи. Анна не спала. Ленясь постелить, она давно уже лежала на кушетке с книгой марксовского Гамсуна в руках и читала «Пана». Неожиданный звонок был резок и тревожен. Анна отбросила книгу, вскочила. Ступив на пол в чулках, она сделала было шаг, но остановилась и сунула ноги в шлепанцы, с ужасом понимая, что руководит ею страх: за ней пришли, нельзя идти к ним в чулках. Пока она мешкала, звонок прозвенел еще раз, и еще тревожней, из коридора слышалось, как шла к входной двери соседка Лида. По сознанию проплыла, как с длинными крылами птица, волнообразная мысль — могу не выходить, могу уже и спать. Но Анна потянула на себя дверную ручку и встала в коридоре, глядя сквозь долгий его пролет на широкую спину Лиды, на колыхание складок белой ее сорочки.

— Кто это? — спросила Лида. Потом открыла. Тусклая лампочка коридора не смогла осветить возникшую в дверях фигуру, свет снаружи, с лестничной площадки, был сильнее, и на фоне яркого его прямоугольника недвижный силуэт явил собой иконный очерк Богоматери, склонившей голову к Младенцу на ее руках.

— Господи! — воскликнула Лида. Анна пошла вперед.

Женщина отодвигала от лица края шерстяного платка, трогала ушанку на младенце, смахивала блестки инея и капли влаги с шапочки, с платка, со своих волос, с его личика, все быстрыми, на ощупь, как слепая, нервными движеньями и повторяла:

— Спасибо… Спасибо вам… Спасибо, спасибо…

Анна сдавленно ахнула.

— Лида, кажется, это ко мне, — проговорила она. — Пойдемте, пойдемте.

Произошла короткая толкотня: женщина входила в коридор, оступаясь на пороге, Лида, закрывая дверь, задевала плечом младенца, тот, сонный, шевелился, мать перехватывала его покрепче, Анна подавалась к ним — подхватить, защитить, принять участие.

— Пить.

Это отчетливо произнес младенец.