— Ах ты, бедненький мой малышенька! — запричитала Лида. — Будет, будет, счас будет тебе попить! Идите, идите, Аня, к себе, я чай поставлю, принесу. — Она стала подталкивать женщин, словно пастырь глупых, растерявшихся овец. — Господи, да что ж это на белом свете!
Муж ее был забран с год тому назад, и ей мало что было надо, чтобы учуять чужое горе. Да и что, кроме горя, могло заставить женщину с ребенком идти ночью к людям?
В комнате у Анны еще шло торопливое раздевание — мальчика сначала, мальчика, вспотеет, — шарфик вот узлом, ах, я сама, сама, спасибо, спасибо, наследили вам, — какая ерунда, давайте валеночки к батарее, у меня всегда бедлам, на кушетку можно, или вот на стол.
— Ну-ко, на, милок, тепленькой водички с сахарком, попей, попей, возьми ручонками, — стакан с игручей водой и сияющим светом в ней, два больших внимательных глаза над краем стекла, движение света, воды, и стекла, и взгляда, все ближе и ближе, и гладкость стакана в пальцах, и вкус сладкой теплой воды, и пей-пей-пей засыпает болезный умаялся донн… будет спать донн… били донн… двенадцать… часы — все это так и стояло потом в его памяти и стало первым, что сохранило его сознание, что осталось в нем, как бывшее с ним его прошлое, с которого начали произрастать впечатления жизни.
Лида вышла, Анина рука была лихорадочно схвачена и держалась судорожно, будто дерево какой-нибудь доски, за которую смог ухватиться тонущий в море.
— Анна Викторовна, видите, я принесла его, я знаю, что ужасно, что пришла, вы можете меня проклясть, я на вас навлекаю, но простите, простите меня ради мальчика, ему надо жить, у него никого, совсем никого…
— Подожди, подожди, успокойся немного, Марина, — расскажи, что с тобой? что случилось?
— Рассказать… что случилось… Я… Анна Викторовна, я тогда, вы помните, той весной, уехала к родителям, в Белоруссию? Тогда и родился сын. Ему полтора теперь.
У Анны исторглось из гортани подобие стона-вопроса — а-а-а…
— Значит, то, что говорили, — про ребенка — было правдой?..
— Как-то узнали. Я не хотела, чтобы знали — ради него.
Анна знала, ради кого. Но почему?
— Почему?
— Ах, Анна Викторовна!
Пальцы на запястье Анны ослабли, руки женщин разошлись и остались поверх стола одна поодаль другой.
— У него такая большая жизнь! Он знаменитость, он здесь европейский гастролер, а кто ему я? Это я в него влюбилась, а у него еще любовницы, такие, как я, а та скрипачка вела себя, как жена. А любил он, конечно, вас.
— Что ты сказала?! — Громкий шепот Анны прозвучал как вскрик.
— Он мне сказал, как будто в шутку, что ваша любовь будет вечной, потому что не было… акта.
«Правда, правда», — возликовало в Анне, он мог так сказать, прямо и грубо, как это тяжело, мой дорогой, мой милый, мой любимый.
— Это не морально так говорить! Он не должен был.
— Я запомнила эти слова. Он вас любил…
Анну унесло в пространство эфира. Она ощутила себя невесомым прозрачным телом, наполненным счастьем…
— …а весной, еще до того, как сезон кончился, уехала, то есть до родов за несколько месяцев.
Анна смотрела на спящего мальчика. Какое милое, умное личико. Да-да, его сын таким и должен быть — красивым и умницей, чтоб все его любили.
— Анечка Викторовна! Ну родненькая! — Вновь запястье Анны захвачено в кольцо сведенных судорогой пальцев. — Спасите его! Меня заберут!
Марина разрыдалась, отвернув лицо назад, за плечо, и в этом повороте появилась вдруг — не вовремя, некстати, балеринная красота — точеная линия шеи от уха к плечу, точеная линия от подбородка к уху, туда, где лежал завиток волос. И Анна, задержав дыхание и поражаясь самой себе — что это я делаю? — наклонилась медленно, расслабила и приоткрыла свои крупные мягкие губы и коснулась ими этого места под ухом, около завитка. Кожа Марины была прохладной и гладкой. И тут же черной полосой в сознание вползло:
Марина вдруг выпрямилась, отстранилась от Анны, быстро отерла от слез лицо.
— Анна Викторовна, вы…
— Мы ведь на ты, Марина.
— Анечка, я уверена, они и сегодня ночью придут в мою квартиру, чтоб меня забрать. Я вернусь, и меня заберут.
