— Ты можешь не ревновать. Он увлекся не мной. Это я им увлеклась. А он — не знаю, помнил ли он мое имя. Я для него была только дочь морского царя. Он называл меня Нереидой. Я, конечно, ничего не знала об этой легенде. Я спросила его, почему он так меня зовет. Это было сразу после спектакля. Он сказал, что устал, но если я пойду вместе с ним в гостиницу, то мы поужинаем, отдохнем и он с удовольствием расскажет мне эту историю про Нереиду. Мы пошли. Не ревнуй, пожалуйста. Я никогда, никогда не забуду тот вечер, но так было только тогда, только раз, когда я была с ним в близости, понимаешь? Прости, но я всегда знала, что ты когда-нибудь услышишь от меня об этом.
И Марина взглянула на Анну — кротко и пугливо. Как и всем, характер Анны Викторовны — независимый, прямой, строптивый, был Марине известен, и она поэтому не знала, как будет принято услышанное откровение. Из Аниных глаз, однако, бежали обыкновенные женские слезы, и это успокоило Марину.
— Он так хорошо, так красиво рассказывал, — все-все про Нереиду, как она стала матерью Ахилла. Он сказал, что у Гомера об этом ничего почти не говорится, я потом читала «Илиаду» и «Одиссею», и, конечно, так оно и оказалось, там только подвиги, война. Так жаль, что я его рассказа не запомнила. Я дура, конечно. Ты бы запомнила.
— Да, — твердо сказала Анна. — Я бы запомнила все.
В этом был вызов, и Марина его услышала. И приняла:
— Ты бы запомнила? — повторила она уже совсем иначе, едва ли не снисходительно. — Конечно. Он мне столько успел сказать о тебе — о том, какая ты талантливая, про твой абсолютный вкус, про твою абсолютную память, про твой абсолютный слух! Поэтому он и любил тебя, а не меня. Но ты не родила. А я родила.
Она порывисто встала из-за стола, Анна гневно глянула на свою обидчицу, та стояла на фоне открытой крышки рояля — стройная, юная, со сцепленными пальцами под еле заметной грудью, — и вдруг глубокая тень обреченности нашла на детское ее лицо, и Анна едва не кинулась к ней, чтоб снова обнять, прижать к своей груди — мягкой, любящей, безутешной. Марина подошла к кушетке, тронула сына — поправила рубашечку, подушку, одеяло, села подле него и опустила повинно голову.
— Прости меня, Аня, пожалуйста. Понимаешь, я ведь хотела родить. Мне было одиннадцать или двенадцать, когда я в первый раз услышала у нас в училище от старших, что балерины не рожают. И я все время думала об этом, как же так, я счастлива, что учусь балету, что буду танцевать в Большом, но я из-за своей работы, из-за любимого балета, никогда не буду иметь ребеночка. Но ведь были случаи, вот Айседора, например, хотя говорят, не классической легче. И я сказала себе, давно уже решила, что у меня, конечно, будет ребенок, и пусть мне придется мучиться, доказывать, но после того, как он родится, вернусь, я буду танцевать! И я ждала, понимаешь, ждала и знала, что надо быть совсем еще молодой, чтобы физически справиться, чтобы организм после родов не помешал. Ну вот, такое было настроение. В тот вечер, когда он рассказывал про Нереиду, про рождение ее сына, я вдруг подумала, нет, почувствовала, что это может вот сейчас случиться — вот так, ну, понимаешь, с ним — ведь он чудесный, Анечка, правда?!
И не Анна — Марина кинулась к ней и, стукнув коленками об пол, уткнулась головой в ее юбку. И в юбку глухо говорила, а потом, минуту спустя, продолжала, держась за Анну ладонь о ладонь и сидя у ее ног. Она говорила нежности, обращенные и к общему их возлюбленному, и к сыну, и к Анне, она говорила, что помнила Анну все время, потому что помнила его слова о том, что Анна и он будут вечно любить друг друга; она оправдывала и его, начавшего свои ласки — пусть, пусть грубо и властно; она оправдывала и себя, отдавшуюся его ласкам, не сопротивляясь, — я не играла, я захотела быть с ним, — и это она ему показала, сразу в ответ целуя его и лаская, и, значит, было общее их согласие, и, значит, было все хорошо. И вот что он сказал ей в ночь их любви: «Я уже не слишком молод. Жизнь артиста проходит так, что он чаще всего не создает семьи, и я тоже редко об этом задумывался. Но я мечтаю о сыне. Я хотел бы, видеть рядом с собой красивого, умного, ловкого сына. Я назвал бы его Ахиллесом, он был бы бог, герой и человек. И то будущее, которое вы строите в своей великой, такой прекрасной стране, принадлежало бы ему. Я бы гордился им, а он, возможно, был бы горд своим отцом».
— Так он сказал, — заключила Марина. — Я помню, как я прижалась к нему, как обняла его крепко-крепко, чтобы только не выдать себя, не сказать, что хочу, как он, еще больше, чтобы ребенок родился, я что-то, наверное, шептала, но так, что он не слышал или не понимал, но я тогда, в ту минуту, тоже себе обещала, если родится сын — он будет Ахилл.
