Был я в городе Старая Русса.Достоевский писал там Иисуса,что на Митю-Алешу разъят.Вез меня теплоход-агитатор,вез он лекцию, танцы и театр —обслужить наливной земснаряд.Это было июнем холодным,что потворствовал лишь земноводным.Дождик шел девять суток подряд.Воскресение. Троица, праздник,и немало усилий напрасных —обслужить наливной земснаряд.Трезвым был земснарядовский сторож,ленинградский блокадник-заморыш,поселившийся в этих местах.Да еще замполит, постаревшийпрежде срока, и сам Достоевскийс неразборчивой фразой в устах.Дело в том, что салон теплоходаразукрасили так для похода:диаграммы, плакаты, флажки.А над ними висели портреты:фраки, бороды и эполеты —всей России вершки-корешки.Здесь висели Толстой, Маяковский,дважды Пушкин, однажды Жуковский —всякий гений и всякий талант.Даже Гнедич; конечно, — Белинский,Горький в позе стоял исполинской,и, естественно, местный гигант.Он глядел, эпилептик, мучитель,бил в глаза ему мощный юпитер,а к двенадцати зал опустел.Свет погас, и могучие тенипролегли от угла, где Есенин,до угла, где Некрасов висел.Повернул теплоход-агитатор,увозя просвещенье и театр,и зашлепал по рекам назад.Шел в столицу он, спали актеры,спали реки, плотины, озера…Захрапел наливной земснаряд.Спало слово в земле новгородской,спали книги на полке громоздкой,задремал Волго-Балта канал,замполит, капитан засыпали,спали гении в чистой печали,лишь один Достоевский не спал.<p>«Ты читаешь вполголоса…»</p>
Н.
Ты читаешь вполголоса,Абажур светлокож.Свет, пронзающий волосы,На сиянье похож.В этот вечер гаданияВсе, что будет, сошлось,И скрестилось заранее,И пронзило насквозь.Чем страшнее историяВ старой книге твоей,Тем яснее крестоваяТень в проеме дверей.То обиды и горестиТочно доски грубы…Вот и свежие новостиС перекрестка судьбы.Ты читаешь, не видишь их,Так и быть — не гляди.Все осилив и выдюжив,Ты прижмешь их к груди.<p>БОРИС И ЛЕОНИД
<a l:href="#n_6" type="note">[6]</a></p>
