Натали машет рукой, хотя ей никого пока не видно, задыхаясь преодолевает лестничный марш и тащится дальше. Внизу в холле ее взору предстает все семейство, служанка Лютье принимает у них шляпы и плащи. Все они тут, все до одного, видно, заранее сговорились встретиться в Руселаре; Жанна со своим Джако, Альберт, Антуан со своей Лоттой, и тут же эта стерва, эта похотливая баба, мадам Тилли. И чего только ей каждый раз тут надо? Уж она-то вроде бы не член их семьи! Помогать, видите ли, приехала! Господи, толку от ее помощи никакого, а хлопот не оберешься! Однако Ио очень нравится, когда она у них бывает, ведь она такой живчик, такая затейница. Вот почему она преспокойно является сюда каждый раз. Была б ее воля, она, Натали, эту медузу и на порог бы не пустила. Обойдемся без ее затей!
Мадам Тилли идет прямо на нее, обнажает в улыбке свои квадратные зубки, прижимается тщательно уложенными завитушками к щеке Натали.
— Натали, Натали! Как ты похудела! Выглядишь просто на удивление!
— Видишь ли, Тилли… — Ей хочется объяснить этой чужой особе, что неприлично ей лезть здороваться раньше родственников, раньше братьев и сестры, но Натали так хочется, чтобы этот день прошел хорошо, а замечание, что она похудела, волей-неволей льстит ей. — Теперь уже все нормально, Тилли, — говорит она.
— Но ведь это правда, Натали, — с удивленным видом произносит Жанна, — ты сбросила по крайней мере килограммов десять.
— Сколько? — громко переспрашивает Лотта.
— Хватит об этом, — говорит Натали и переводит взгляд на племянника, свою боль сердечную, своего Клода, тот с серьезным видом ждет своей очереди у шляпной полки. Она целует его. Щеки у Клода влажные и холодные. Она касается указательным пальцем «молнии» на его кожаной куртке. — Ты совсем не бережешься, мой мальчик.
— Он у нас простудился, — говорит Альберт, этот заботливый отец, — уже целых четыре недели кашляет. Ничего не поделаешь, молодому человеку вдруг вздумалось среди ночи прокатиться на своей «веспе»[112].
Вместо ответа Натали, повернувшись в сторону кухни, громко приказывает:
— Поставь-ка греть воду.
И с неудовольствием отмечает, что мадам Тилли уже вторглась во владения Лютье (и во владения ее, Натали, конечно, потому что, хоть она и не занимается кухонной работой, Ио бы просто обиделся, если бы она стала портить себе руки, моя посуду, ведь и без того весь дом на ее плечах), и отмечает также, что эта пронырливая баба Тилли уже крутится возле газовой плиты — успела проскользнуть в кухню, улучив тот удобный момент, когда она, Натали, доверчиво занялась гостями.
— Лютье, приготовь кипяток для грога, — распоряжается Натали.
— Ты опять кричишь, — говорит Жанна.
— Кто, я?
— Да, ты.
— А я и не замечаю.
— Тебе нельзя так волноваться, от этого повышается холестерин.
— Да знаю, — бросает Натали.
— Тетя Жанна, это у нее из-за больной барабанной перепонки, — говорит Клод. — Все глухие так громко говорят.
— Я не глухая, — сконфуженно смеется Натали. Клод любит ее помучить.
— Конечно, тетя, но хрящики у тебя в ухе совсем сгнили.
— Перестань, — обрывает его Жанна, хотя сама с ним согласна.
— В ее ушах не молкнет звон, как с колокольни карийон[113], — напевает Клод.
— Дурачок. — Натали хмыкает от удовольствия, целует Альберта и Антуана, протягивает руку Джако.
— Входите, входите. — Во втором холле, где стоят Вестминстер[114] и фисгармония, сквозь шарканье подошв и хриплый голос болтливого Альберта она пытается расслышать одной лишь ей знакомый шорох, который доносится сверху, из комнаты слева. Словно кошка скребется или ребенок возится за дверью. Натали кажется, будто она слышит этот шорох, и она коротко всхрапывает, когда Жанна поглаживает ее по широким бокам. Сегодня прекрасный день, радостный день! Своего иностранца, Джако из Италии, Жанна бросила на произвол судьбы; стоя в дверях, тот оборачивается, стряхивает пыль с куртки, рассматривает большой, в натуральную величину, раскрашенный от руки фотографический портрет Его преосвященства кардинала.
— А что Ио? — шепчет Жанна.
— Бреется.
— Ха-ха. — В этом что-то есть. Жанна прищелкивает языком. К чему бы это?
— Глупая коза. — Вспыхнув, Натали ведет сестру в гостиную, где уже собрались все остальные.
— Ио прихорашивается ради нас, — поясняет Жанна, когда они входят.
Антуан добавляет:
— Ты хочешь сказать — ради Натали? — И все смеются.
Каждый год, когда они встречаются, все в первые минуты чувствуют себя неловко. Как будто все они за это время отвыкли друг от друга, как будто важные события минувшего года отдалили их, сделали немного чужими. Если это правда, то им тем более интересно узнать, что произошло за этот год? Они поправляют свои галстуки, платья, декольте.
Натали, не дожидаясь остальных, заговаривает первая. Ей недавно сделали операцию на левой стопе.