Эпохе не хватает мастерства.
Добротности твореньям не хватает.
Лишь музыка — мгновеньями жива,
лишь у неё такие же права,
что и у смерти — душу возвышает.
Всё прочее — слова, слова, слова…
* * *
Теснота — почти уют,
темнота — почти свобода,
не на шутку непогода
разгулялась, капли бьют
то впопад, то невпопад
по стеклу и по карнизу —
целый мир дождём пронизан,
вымок с головы до пят.
Хорошо в такой ночи,
укрываясь с головою,
просто быть самим собою —
ни любимой, ни свечи
бесполезной, ни мечты,
ни прозрения ночного —
ничего тебе такого,
что достойно суеты.
Хорошо, зависнув средь
отсыревшего бетона,
слушая, как монотонно
хлябь колотится о твердь,
полуспать, но извлекать,
поминая Пастернака,
мрак из света, свет из мрака,
из забвенья благодать.
Полуспать, но подгонять
слово к слову, к строчке строчку,
забывая ставить точку,
не умея перестать,
низвергаясь, словно дождь,
изливая на бумагу
эти слёзы, эту влагу,
эту внутреннюю дрожь.
Чтобы строки шли внахлыст
и крест-накрест, как угодно,
лишь бы падали свободно
на безмолвный этот лист,
лишь бы длилось колдовство,
бормотанье, причитанье,
слов неправильнописанье, —
этот шум из ничего.
Как я начал — Теснота
уподоблена уюту,
темнота — свободе, будто
ночью жизнь уже не та.
Ночь. Бессонница, Чернил
влажный след по белой тверди —
бесполезное усердье.
Сколько ж я истратил сил,
совмещая хлябь и твердь,
сотворяя новый хаос.
Раньше мне ещё казалось,
что рифмовки круговерть
помогает воссоздать
этой жизни бестолковость,
несуразность, безосновность...
Что же я хотел сказать?
Ничего. Читатель мой,
спи, усни. По нашей крыше
барабанит дождь всё тише.
Спи. Потом проснись и пой,
в тишине своих квартир —
Утро красит ярким светом…
Ты проснёшься на рассвете.
Как прекрасен этот мир.
Ты проснулся. Я заснул.
У тебя жена и дети.
Я один на этом свете,
словно дождь. Тревожный гул
слышен мне сквозь чуткий сон:
бормотанье, причитанье,
этот стих без окончанья,
этот мрак со всех сторон
* * *
Чтобы жизнь начать сначала,
позабыв былые страхи,
нужно мне чтоб устояла
церковь Кулича и Пасхи,
чтоб навеки уцелела
и над хаосом всемирным
поднималась и желтела
светлым заревом ампирным.
За зелёною оградой,
за трамвайными путями,
возвышаясь где-то рядом
между Господом и нами,
у завода, у больницы
противотуберкулёзной,
не уставшая светится
над землёю этой слёзной.
Это здесь меня крестили.
Это здесь, ещё в начале
всех утрат, перед могилой
бабушку мы отпевали,
и за бортовой машиной,
под рыданье духовое,
по дороге по булыжной
шли неровною толпою.
Я не шёл, но детским зреньем
помню проводы, другие.
Может всё моё спасенье
в этой страшной ностальгии.
Потому что разучился
плакать детскими слезами,
как тогда, когда молился
только Господу и Маме.
* * *
Кусты вдоль Финского залива,
камней и сучьев ералаш,
заброшенный, неприхотливый,
полуразрушенный пейзаж.
Здесь для какой-то новой дамбы,
вбивая сваи в скучный грунт,
грохочет копровая баба
с разрывом в несколько секунд.
Который год идёт работа —
подвозят щебень и гранит.
По воскресеньям и субботам,
когда вся техника молчит,
здесь тихо. Набегают волны
на кромку серого песка,
и проникаешься невольно
запретной грустью. Так легка
прогулка медленная эта
до “Прибалтийской” и назад
к Смоленке, к водам здешней Леты,
где фонари вдоль парапета
в тумане розовом горят.
А рядом, выше по теченью,
среди надгробий и крестов,
дыша покоем и забвеньем
своих пологих берегов,
вода лишь небо отражает
да кладбища дремучий свод,
а нашей жизни знать не знает, —
всё забывает, забывает…
И кажется, что вспять течёт.
* * *
Возможно, где-то и есть глубина,
но эта гладь лишена объёма.
Если тебя поднимает волна,
ты ничего не видишь кроме
таких же волн. Посмотри вокруг —
настолько спокойно житейское море,
что даже если тонет твой друг,
это не воспринимаешь как горе.
Ты видишь волны, а их накат
на сушу скрыт навсегда от глаза.
Сплошные волны. Над ними закат.
А дальше — ум заходит за разум.
Поэтому лучше бы и не писать,
а бормотать стихи, как молитву,
сам которую понимать
ты не обязан. Слова, что слиты
воедино, рождают сплав
мыслей, чувства, остатков воли.
Поэзия — это сгусток боли,
сгусток жизни, её состав.
Поэтому лучше бы думать о том,
что завтра тебя ожидает то же,
что и сегодня — холодный дом,
скомканный сон, постылое ложе,
жизни неутолимая жажда
и смерть, в которую входим дважды.
Поэтому лучше бы и не жить.
Но этот выбор нам не дан свыше.
Имеющий уши — да услышит,
глаза имеющий — да различит
в своей неповторимой судьбе
ситуаций готовые звенья.
Но когда изменяют и слух, и зренье —
так легко изменить себе
самому. За волной волна.
Для ситуаций и их стечений
нет ни правил, ни исключений, —
только жизнь. А она — одна.
А. Сопровскому
1.
Остановится машина под окном,
дверцей кто-то хлопнет осторожно.
Ты о чём сейчас подумал? — Ни о чём.
Ты о чём сидишь и пишешь? — Ни о чём.
Разве можно целый вечер ни о чём?
Значит можно.
Что-то в городе творится по ночам,
видно снова им не спится, сволочам.
Я на улице пустынной обернусь, —
не за мной ли эта парочка идёт?
И не то чтобы чего-нибудь боюсь, —
просто знаю сто смертей наперечёт.
Да и Муза у Литейного моста
улыбалась мне однажды неспроста.
Будет время — улыбнёмся, а теперь —
пару строчек на машинке отстучим,
поглядим с тоской на запертую дверь,
